Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[24.01.1988]   БУДУ БЕСПРИСТРАСТЕН И ПРАВДИВ

Газета «Советская Россия», 24 января 1988 г.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве. Газета «Советская Россия», 24 января, 1988 г.; «БУДУ БЕСПРИСТРАСТЕН И ПРАВДИВ»; Юрий Трифонов: «ОН БЫЛ ОЧЕНЬ РУССКИМ ЧЕЛОВЕКОМ»; Владимир Высоцкий: «Я не люблю», «Мой черный человек»; Людмила Гурченко: «ОСТРОВОК С НАЗВАНИЕМ «В. В.»; «Я ПЕРВЫЙ СМЕРИЛ ЖИЗНЬ ОБРАТНЫМ СЧЕТОМ...» — космонавт Георгий Гречко о поэме Владимира Высоцкого. Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве. Газета «Советская Россия», 24 января, 1988 г.; «БУДУ БЕСПРИСТРАСТЕН И ПРАВДИВ»; Юрий Трифонов: «ОН БЫЛ ОЧЕНЬ РУССКИМ ЧЕЛОВЕКОМ»; Владимир Высоцкий: «Я не люблю», «Мой черный человек»; Людмила Гурченко: «ОСТРОВОК С НАЗВАНИЕМ «В. В.»; «Я ПЕРВЫЙ СМЕРИЛ ЖИЗНЬ ОБРАТНЫМ СЧЕТОМ...» — космонавт Георгий Гречко о поэме Владимира Высоцкого. Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район

 

     Буду беспристрастен и правдив

 

     ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве. Газета «Советская Россия», 24 января, 1988 г.; «БУДУ БЕСПРИСТРАСТЕН И ПРАВДИВ»; Юрий Трифонов: «ОН БЫЛ ОЧЕНЬ РУССКИМ ЧЕЛОВЕКОМ»; Владимир Высоцкий: «Я не люблю», «Мой черный человек»; Людмила Гурченко: «ОСТРОВОК С НАЗВАНИЕМ «В. В.»; «Я ПЕРВЫЙ СМЕРИЛ ЖИЗНЬ ОБРАТНЫМ СЧЕТОМ...» — космонавт Георгий Гречко о поэме Владимира Высоцкого. Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский районВладимиру Высоцкому в эти дни исполнилось бы пятьдесят лет. Он и при жизни был широко известен, даже знаменит, хотя статей восторженных о нем не писали, стихов не издавали, дисков с его песнями не выпускали. Известность к нему пришла как бы сама собой. Она исходила от спектаклей, в которых он всегда играл яростно, темпераментно. И каждая роль его будь то шекспировский Гамлет или Хлопуша из «Пугачева», Галилео Галилей или чеховский Лопахин из «Вишневого сада» создавалась как бы впервые и словно в последний раз. Он врывался в нашу жизнь с экрана песнями ли или образами героев, среди которых и хозяин тайги, и те, время встречи с которыми изменить нельзя. Но Высоцкий еще и много выступал сначала в «своей», актерской аудитории, в родном театре, поздними вечерами в Доме актера, когда его сверстники, московские артисты, сходились после спектаклей на молодежные посиделки, потом в других аудиториях, более массовых, почти по всей стране. Песни его будто сами собой расходились в многочисленных записях, вызывая порою неоднозначные оценки.

 

    И все же горький урок мы должны вынести из этой истории. Ныне Владимир Высоцкий лауреат Государственной премии СССР 1987 года. Но талант нуждается при жизни в поддержке, во всенародном признании.

 

    Сейчас выходят статьи о нем, воспоминания, книги его стихов, комплекты дисков. Ниже мы публикуем рассказ о Высоцком летчика-космонавта СССР Г. Гречко, а также фрагменты и фотографии из сборника «Я, конечно, вернусь»... Стихи, песни В. Высоцкого. Воспоминания», подготовленного издательством «Книга» (составитель — Н. Крымова, при участии В. Абдулова и Г. Антимоний).

 

 

 

    Он был очень русским человеком

 

    Юрий ТРИФОНОВ

 

    ...Думаю, можно сказать, что творчество Владимира Высоцкого — биография нашего времени. Конечно, биография — это нечто связанное, последовательное, а он в своих сюжетах и темах как будто разбросан, но в огромном числе песен, пропетых в разные времена, Высоцкий затронул очень важные или, лучше сказать, очень больные моменты вашей истории. Он рассказывал нам почти обо всем, чем жили мы, чем жил народ — при нем и до него. Пел о войне, о трудном послевоенном времени, когда он был мальчиком, но, как оказалось потом, все хорошо ухватил, почувствовал и понял... Пел о больших делах и стройках и о тяжких временах тридцать седьмого, о космосе и космонавтах, спортсменах и альпинистах, моряках, пограничниках, солдатах, поэтах, шоферах — о ком угодно, обо всем. Великая, фантастическая его популярность, возникшая так неожиданно, объяснима: Высоцкий вошел в самую гущу народа, он был понятен многим, почти всем.

 

    Я думаю, Высоцкий не смог бы стать столь популярным человеком, если бы не соединил в себе таланты большого поэта и большого артиста, певца. Но и это не все, еще очень важно, что он взял на себя смелость выражать самое насущное и никем не выражаемое: то истинное, чем народ на самом деле болел, о чем действительно думал, что было предметом повседневных разговоров простых людей между собой.

 

    Он начинал с того, что сочинял и пел для «своих», для людей, его окружавших, для тех, кого он лично знал и кто знал его. А своими оказались миллионы, песни разлетелись стремительно и звучали в квартирах интеллектуалов, в рабочих и студенческих общежитиях, их пела молодежь, школьники.

 

    ...Как-то весной он устроил большой концерт в воинском клубе и пригласил меня. Я в первый раз видел его выступление на публике, и меня поразило, с каким восторгом и пониманием слушали его и солдаты, и офицеры в самых высоких званиях. Они все воспринимали его тоже как своего.

 

    Высоцкий был поэт остросатирический, он высмеивал бюрократов, чиновников, подхалимов, дураков и — в особенности — обывателей, пожирателей благополучия. У него очень много злых и чрезвычайно острых песен об этом слое городского мещанства, и, что особенно странно, все эти люди, персонажи его сатир, тоже его любили, как будто не понимали, что он над ними издевается. В этом есть какая-то загадочность, и объяснить ее так вот сразу я не берусь.

 

    По своему человеческому свойству и в творчестве своем он был очень русским человеком. Он выражал нечто такое, чему в русском языке я даже не могу подобрать нужного слова. Немцы называют это менталитет, приблизительно это переводится, как склад ума, образ мышления, характер души. Так вот, менталитет русского народа Высоцкий выразил, как, пожалуй, никто другой, коснувшись при этом глубин, иногда уходящих очень далеко... И ширина его охвата почти безгранична: от жизни ученых до криминальных слоев. И все это было спаяно вместе, и все это была картина жизни современной ему России...

 

    С Володей Высоцким мы по-настоящему познакомились только в последние годы, когда я стал автором Театра на Таганке, так что встреч было не так уж много. Тем более что в последнее время он все время куда-то уезжал, куда-то уносился. Иногда казалось, что это какое-то не очень осмысленное движение. Вдруг он подхватывался и говорил на бегу: «Улетаю в Алма-Ату» или «Завтра надо лететь в Сочи». А повод чаще всего был простой: надо кому-то помочь, друг ждет, для него надо что-то сделать.

 

    Помню, встретил его на Красной Пахре, он ехал в Москву. Володя остановил машину, вышел, мы расцеловались. У него была такая трогательная манера: никогда не мог просто проехать, обязательно останавливал машину и очень торжественно выходил здороваться. В тот день была премьера «Дома на набережной» на Таганке. Я спросил: «Володя, вечером придете на банкет?» — «Нет, Юрий Валентинович, простите, но я уезжаю». — «Куда?» — «На лесоповал». Оказалось, куда-то в Тюмень, в Западную Сибирь...

 

    Последний для Высоцкого Новый год мы встретили вместе. Я запомнил эту ночь только потому, что там был Володя. В одном доме на Пахре образовалась довольно большая, но какая-то пестрая компания. Пришли Володя с Мариной. Володя принес гитару. Он был очень приветлив со всеми, мягок, спрашивал о делах, предлагал помощь, а утром кого-то повез в Москву, потому что никто другой не вызвался. Когда прощались, моя жена сказала ему: «Володя, ну как же так, мы просидели целую ночь, и вы даже не спели ничего, а мы так хотели послушать». Он ответил: «Так ведь другие же не хотели, я видел... Ну ничего, в следующий раз специально соберемся».

 

    Это была ужасно нелепая ночь. Среди нас был Высоцкий, единственный в этом большом и шумном застолье человек со всенародной славой. И он был там, скромнейший, простой, деликатный, всем нужный человек. Это было его естественным качеством, природным, а потому очень редким.

 

 

 

     ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

 

     Я не люблю

 

    1969

 

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

В которое болею или пью.

 

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и ещё —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

 

Я не люблю, когда наполовину

Или когда прервали разговор,

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

 

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или — когда все время против шерсти,

Или — когда железом по стеклу.

 

Я не люблю уверенности сытой,

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, коль слово «честь» забыто

И коль в чести наветы за глаза.

 

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста,

Я не люблю насилья и бессилья,

Вот только жаль распятого Христа.

 

Я не люблю себя, когда я трушу,

Я не терплю, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

 

Я не люблю манежи и арены:

На них мильон меняют по рублю, —

Пусть впереди большие перемены,

Я это никогда не полюблю.

 

 

 

    1972-1973

 

Прошла пора вступлений и прелюдий.

Все хорошо, не вру, без дураков.

Меня к себе зовут большие люди,

Чтоб я им пел «Охоту на волков».

 

Быть может, запись слышал из окон,

А может быть, с детьми ухи не сваришь.

Как знать! Но приобрел магнитофон

Какой-нибудь ответственный товарищ.

 

И, предаваясь будничной беседе

В кругу семьи, где свет торшера тускл,

Тихонько, чтоб не слышали соседи,

Он взял, да и нажал на кнопку «пуск».

 

И там, не разобрав последних слов

(прескверный дубль достали на работе),

Услышал он «Охоту на волков»

И кое-что еще на обороте.

 

И все прослушав до последней ноты,

И разозлясь, что слов последних нет,

Он поднял трубку: «Автора «Охоты»

Ко мне пришлите завтра в кабинет».

 

Я не хлебнул для храбрости винца

И, подавляя частую икоту,

С порога от начала до конца

Ему пропел ту самую «Охоту».

 

Его просили дети, безусловно,

Чтобы была улыбка на лице.

Но он меня прослушал благосклонно

И даже аплодировал в конце.

 

И об стакан бутылкою звеня,

Которую извлек из книжной полки,

Он выпалил: «Да это ж про меня!

Про нас про всех, какие к черту

волки?!»

 

Ну все — теперь, конечно, что-то будет.

Уже три года — в день по пять звонков.

Меня к себе зовут большие люди,

Чтоб я им пел «Охоту на волков».

 

 

 

     Мой черный человек

 

    1979

 

Мой черный человек в костюме сером,

Он был министром, домуправом,

офицером.

Как злобный клоун, он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

 

И, улыбаясь, мне ломали крылья.

Мой хрип порой похожим был на вой,

И я немел от боли и бессилья

И лишь шептал: — Спасибо, что живой.

 

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, все ерунда...

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: — Больше — никогда!

 

Вокруг меня кликуши голосили:

— В Париж мотает, словно мы

в Тюмень!

Пора такого выгнать из России!

Давно пора, видать, начальству лень.

 

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег прорва, по ночам кую.

Я все отдам! — берите без доплаты

Трехкомнатную камеру мою.

 

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока, похлопав по плечу,

Мои друзья — известные поэты:

— Не стоит рифмовать «кричу —

торчу».

 

И лопнула во мне терпенья жила,

И я со смертью перешел на «ты»,—

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

 

 

 

    Островок с названием «В. В.»

 

    Людмила ГУРЧЕНКО

 

    В 1966 году я снималась в спортивно-музыкальном фильме «Нет и да». Моим партнером был Всеволод Абдулов — близкий друг Высоцкого. Володя всегда был для него заботой номер один. И в те годы, и вчера, и сегодня.

 

    — Люся, напиши про Володю. Готовится книга о нем! Знаешь, я теперь всех людей оцениваю по тому, как они относятся к Володе...

 

    Вот я и пишу.

 

    «Володька мой друг, да мы с Володькой, да он у меня дома...» — сегодня много таких устных рассказов. Говорят, спорят, а последнее время уже и пишут... Недавно держала в руках сценарий фильма о Высоцком, но не решилась принять участие. Не решилась спеть песню Высоцкого на телевидении. Что-то внутри сдерживало. Думала, может, пусть лучше тайный островок с названием «В. В.» в моей душе останется нетронутым.

 

    Но... Жизнь! Разве ее срежиссируешь?! Вчера все было серо, безнадежно. Сегодня — чистое небо, светит солнце и хочется жить! И до боли в душе не хватает его! Нет, сказать про Володю — дело святое.

 

    ...К тому 1966 году имя Высоцкого стало обрастать пестрыми историями. А у меня они никак не связывались с тем чуть потерянным, не победоносным, совсем не суперменом. Да мало ли что об артистах говорят! На съемках фильма, в перерывах Абдулов пел новые и новые песни своего друга. Они сыпались, как из рога изобилия. Такие эксцентричные, полярные, неожиданные. И если тот спортивно-музыкальный фильм закончился торжественным провалом, то запомнился он мне песнями Высоцкого. «Ну и дела же с этой Нинкою...» — пела вся съемочная группа. Потом я многие съемочные дни вспоминала по Высоцкому. А, это тогда, когда из кабины звукооператора раздавалось: «Так отпустите, плачут дома детки, ему же в Химки, а мне в Медведки!» А вот та картина вся была пронизана «Охотой на волков»...

 

    ...В то лето 1966 года Володя Высоцкий, Сева Абдулов и я с дочкой Машей оказались однажды в очереди ресторана «Узбекистан». Стояли мы бесконечно. Перед нами все проходили и проходили какие-то люди в черных костюмах. Это было время, когда после «Карнавальной ночи» меня уже на улицах не узнавали, а Володю еще не знали в лицо. Фильмы, фотографии его были впереди. Он вел себя спокойно. Я же нервничала, дергалась: «Ужас, а? Хамство! Правда, Володя? Мы стоим, а они уже, смотри! Вот интересно, кто они?» Потом мы ели во дворике «Узбекистана» разные вкусные блюда. И — только ели. Никогда в жизни я не видела Володю нетрезвым. Это для меня чужие рассказы. Только в его песнях я ощущала разбушевавшиеся, безбрежные русские загулы и гудения. Недаром к моей маме вместе с разудалыми трагическими «высоцкими» песнями всегда приходят воспоминания о папе, когда он был «молодой, гаррячий, э-э-эх!»

 

    Через несколько дней Володя мне спел:

 

А люди все роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первые стояли,

А те, что сзади нас, — уже едят...»

 

    ...А потом — женитьба на красавице Марине Влади, поездки в Париж и обратно и слухи, слухи, слухи. Сплетни, сплетни и легенды. Видели, что теперь он носит кепку в клеточку и что машина у него заграничная. Говорили, что изменился, стал другим.

 

    После долгого перерыва я увидела его вместе с Мариной на фирме «Мелодия». Богиня экрана обаятельно, делово, с напором доказывала кому-то, что нужно выпустить «гран-диск-Волёди». «Мариночка, Мариночка»,— останавливал ее Володя своим чудным голосом... «Волёдя, спой еще! Ой, Волёдя, шьто ты со мной делаешь!» И обнимала его, и голову на плечо ему укладывала. И хотя у нас такие отношения «на людях» не очень-то приняты, но от этой пары исходило такое сияние, что — ну, не знаю — если на свете и есть настоящая любовь, то, ей-богу, это была она!..

 

    ...Уже с гипсом по бедро меня отпустили домой, позади остались операции, а надежды на то, что смогу по-прежнему двигаться,— никакой. Боли, снотворные, уколы, бессонница, ну просто измучилась. А главное, иссякла вера в свои силы.

 

    Теплый сентябрьский вечер. В десять часов раздался звонок.

 

    — Привет, это Абдулов. Тебя уже выписали? Через час мы с Володей будем у вас.

 

    ...В двенадцать часов ночи пришел Володя Высоцкий. И конечно, с гитарой. Очень красивый и возбужденный...

 

    Володя взял в руки гитару:

 

Но тот, кто раньше с нею был,

меня, как видно, не забыл...

 

    Не забыл. Помнит, что эта — моя любимая. Он пел до трех часов утра...

 

    Он ничего не спросил меня о травме. Он просто в первый день своего приезда пришел туда, где был особенно нужен.

 

    ...В три часа ночи я шепнула дочке, которая с огромным интересом глазела на легендарного Владимира Высоцкого: «Посмотри с балкона, горит ли там свет у соседей внизу?!»

 

    — Мам, во дворе все окна и балконы настежь! И у всех горит свет!

 

 

 

 

    «Я первый смерил жизнь обратным счетом...»

 

    Космонавт Георгий Гречко о поэме Владимира Высоцкого

 

    Это была часовая кассета. На обложке — его портрет. Перед полетом космонавтов, как правило, спрашивают, какие магнитофонные записи хотели бы взять с собой на орбиту. Мы с Юрой Романенко, не задумываясь, ответили — песни Владимира Высоцкого. Нам достали кассету. Не думал, что у нее будет не совсем обычная судьба.

 

    Тогда это был самый длительный полет. Психологическая усталость как бы накапливается. И в этих условиях «живая речь» песен Высоцкого, их юмор приобретают для тебя особое значение. Ты включаешь магнитофон. Звучит его голос, слова... и они снимают с тебя какой-то груз, ты начинаешь улыбаться. В эти минуты ты чувствуешь радость жизни, что ты не оторван от Земли... Но у Высоцкого есть и другие песни. Они зовут взять ответственность на себя, стоять до конца. Первый раз перед выходом в открытый космос ты испытываешь то же, что солдат перед боем,— ты представитель своей страны, она тебе поручила, и ты должен выдержать, несмотря ни на что. Песни Высоцкого в такие часы, как «локоть друга», придающий уверенность. Поэтому естественно, что перед возвращением на Землю у нас с Юрием Романенко появилась мысль вернуть из космоса кассету и подарить Высоцкому в знак благодарности за поддержку.

 

    Я взял кассету, вынул из нее суперобложку, поставил штамп станции (я тогда был внештатным начальником космического почтового узла). Вместе с Юрой мы написали ему слова благодарности, расписались и уже хотели положить кассету в мешочек для спуска на Землю, но одна мысль нас остановила. Песни Высоцкого поддерживали нас, а вскоре на станцию прилетят наши товарищи. Они будут в космосе дольше, и у них будет более трудная задача. Почему мы лишаем их поддержки? И тогда мы кассету вынули, а на Землю спустили коробочку с суперобложкой.

 

    Я подарил ее Высоцкому после спектакля в Театре на Таганке. Он был растроган, сказал, что хочет понять нашу профессию, что пока он знает о ней немного. Я помню, заверил его, что встретимся еще много раз и наговоримся вдоволь. Много не удалось. Ему оставалось всего два года...

 

    Он говорил, что мало знает нашу профессию. Но у него уже была «Поэма о космонавте»! Ее удалось обнародовать лишь летом 1987 года. Конечно, важно, что она увидела свет. Но ведь мощный гуманистический заряд, который несет поэма, был нужен значительно раньше. В те самые, 70-е годы. Но тогда, с одной стороны, всенародное признание, с другой — ни тиражей пластинок, ни тиражей книг. Кому-то казалось, что многие его песни чересчур критичны, даже злорадны. Его критика не была злорадной, даже если он что-то высмеивал, она всегда была через боль его собственного сердца. Он не стоял в стороне и не зубоскалил. Он был в гуще людей, страдал сам и понимал страдания других. И героем его песен был не «блатняга», не отрицательный тип, как иногда пытались представить, а человек, остававшийся человеком в самых критических обстоятельствах. Всегда честным, мужественным, настоящим гражданином. В 70-е годы престижными стали совсем иные профессии. Когда я поступал в технический институт, предложи мне (или любому другому моему сверстнику) попасть без экзаменов в торговый вуз, мы бы просто рассмеялись. Мужчине необходима трудная профессия. Но через двадцать лет произошла переоценка ценностей. У многих они сменились. В творчестве Высоцкого ценности не упали в цене. Его положительные герои, которых он любит и которых он хорошо чувствует, — летчики, подводники, солдаты Родины.

 

    Кто-то считал, что Высоцкий чернит многое зря, а ведь он чернил лишь то, что было не только черное — грязное. А вот то, что многие уже перестали рассматривать как передовое, зовущее, героическое, он, наоборот, чувствовал и воспевал.

 

    И когда появились разговоры о том, что те полеты в космос «легкий хлеб», быстрая дорога к наградам, к славе, Высоцкий написал поэму о космонавте. Она антипод не только бравурным газетным статьям, но и всей космической поэзии.

 

    Вот первые строчки поэмы: «Я первый смерил жизнь обратным счетом...»

 

    В самом деле, когда мы куда-то идем, мы начинаем считать километры — первый, сотый, тысячный... Когда мы что-то делаем, смотрим на часы — один час прошел, два... И только у космонавтов идет обратный счет. Садимся в корабль, осталось два с половиной часа. Проверяем герметичность скафандра — два. Закрываем остекление скафандра — остается пять минут. Вот он, обратный счет. И я даже не сумел бы так емко сказать о своей профессии. А у него первая строчка — «Я первый смерил жизнь обратным счетом». И надо сказать, «обратным» мерять тяжелее, чем «прямым». Потому что, когда осталось два часа, остался час, осталось пять минут, — ты даже не знаешь, до чего. И когда за две минуты до старта взорвалась ракета, это и говорит, что такое обратный счет, к чему он может идти...

 

Я буду беспристрастен и правдив:

Сначала кожа выстрелила потом

И задымилась, поры разрядив.

Я затаился и затих, и замер.

Мне показалось, я вернулся вдруг

В бездушье безвоздушных барокамер

И в замкнутые петли центрифуг...

 

    Помню одно из своих обследований в барокамере. В экипаже двое. Откачивается воздух, падает давление, становится меньше кислорода. Неожиданно мне по радио кричит врач, наблюдающий за экипажем с помощью телевидения: «Держи». Я смотрю на себя и не понимаю, что держать. «Товарища держи». Смотрю, а товарищ падает. Тут же аварийный спуск барокамеры, от быстрого изменения давления, как удар по ушам... Врываются врачи... Мне врач говорит: «Сегодня барокамеру можно больше не проходить, а перенести ее на следующий день. Все-таки была нештатная ситуация». Я настаиваю: «Буду проходить сейчас». И вновь откачивают воздух. Я смотрю, а у меня в глазах туман. Думаю, дурак, зачем рискнул. Нужно было пойти отдохнуть. Может быть, на меня повлиял этот «спуск» и меня сейчас «забракуют» за мою же лихость? А врач, наблюдавший за мной, понял, что происходит, и спрашивает: «Ты чего? Туман?» Я говорю: «Туман». А он: я, мол, видел, что ты хорошо перенес «быстрый спуск» и дал просто быстрый подъем, и поэтому туман в барокамере, а не у тебя в глазах... В общем, пережил я много. А товарища увели, и дорога в космос для него оказалась закрытой...

 

Хлестнула память мне кнутом по нервам,

В ней каждый образ был неповторим:

Вот мой дублер, который мог быть первым,

Который смог впервые стать вторым.

Пока что на него не тратят шрифта —

Запас заглавных букв на одного.

Мы с ним вдвоем прошли весь путь

до лифта,

Но дальше я поднялся без него...

 

    Долгое время о дублерах писать как-то стеснялись. Если не брать наши международные экипажи, о которых сообщала вся мировая пресса, то только

в 1987 году впервые объявили фамилии дублеров...

 

    Я много раз был дублером. Не раз проходил полный курс подготовки к полету. Высоцкий очень точно почувствовал: «Мы с ним вдвоем прошли весь путь до лифта». А ведь путь до лифта-то не та дорожка по красному ковру после возвращения. Путь до лифта — это те же барокамеры, те же самые центрифуги. «Но дальше я поднялся без него» — все, дублер исчезал. Надо сказать, что это было тяжело. До лифта были еще равные люди, а еще один шаг — в лифт, и уже один известен на весь мир, а другой, равный, а может быть, лучше (как Гагарин говорил о Титове — он был лучше и поэтому его сохранили для более трудного полета), а потом он превращался в невидимку, в никого. Помните, даже когда мы видим снимки Гагарина в автобусе, то Титова как будто случайно кто-то закрывает своим корпусом, чтобы его не было видно. И вот это самочувствие человека, который был равным, а через шаг он не только не равный, не только не второй, а вообще никто — на время, а бывало и навсегда. Это нелегко. И то, что даже это почувствовал Высоцкий,— это поразительно.

 

    И еще об одном. Иногда приходится слышать, что, собственно, Высоцкий сделал? Ну утверждал гласность тогда, когда гласность не приветствовалась, когда был период застоя. А сейчас все говорят об острых проблемах, промахах, вскрывают недостатки, и Высоцкий бы сегодня просто потерялся. Он был хорош для своего времени. Не согласен с этим. Я думаю, что нам сейчас не хватает Высоцкого точно так же, как его не хватало нам тогда. Перестройка — это революция, а революция — это дело, не терпящее приставки «полу», здесь не может быть полугласности, полудемократии, полухозрасчета и т. д. Здесь все должно быть честно и на особом накале. И вот, мне кажется, никто бы, как Высоцкий, сейчас не смог бы вскрыть то, что называется механизмом торможения. Мы открываем газету — на заводе идет брак, хотя и перестройка, на витринах магазинов по-прежнему нет изобилия, хотя и перестройка. В чем дело? В силах торможения. Говорят: а покажите нам эти силы торможения, кто против перестройки? Никого. Тут нужен был бы опять Высоцкий, чтобы он на ладони показал того, кто невидим. Его поэзия повела бы в бой...

 

    Когда встал вопрос о памятнике Владимиру Высоцкому и оказалось, что и тут возникли какие-то бюрократические препоны — вроде он выше, чем «положено по инструкции»,— космонавты присоединили свой голос к тем, кому была дорога память о народном поэте.

 

    Записал А. Немов

 

 

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::