Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[25.01.1998]   Серия «Кумиры»: «ЕГО НЕ ХОТЕЛИ ПРИНИМАТЬ ЗА ХРИПЛЫЙ ГОЛОС»

Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г.

 

   ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

 

   Продолжение. Начало: Серия «КУМИРЫ»: ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

 

   Рубрика «Личное дело»

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. «Слово матери»; Н. М. Высоцкая: «Его не хотели принимать за хриплый голос»; «История первой песни: «Татуировка»»; Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   СЛОВО МАТЕРИ

 

   Первое время, когда Володи не стало, конечно, все очень скорбели…

 

   Были тысячи публикаций. Причем не только в Москве, но и в других городах: он же со своим песенным творчеством объездил сотни городов — и в России, и за рубежом тоже. Газеты и журналы, зарубежные и наши, всевозможные книги — масса. Их собирали все, в том числе и я. Есть книжка — библиография, где на 250 страницах перечисляются публикации о Высоцком.

 

   Потом прошли годы. Первое выражение горя от потери такого человека как будто затихло.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. «Слово матери»; Н. М. Высоцкая: «Его не хотели принимать за хриплый голос»; «История первой песни: «Татуировка»»; Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   А в последнее время, наоборот, стали появляться публикации, которые меня лично тревожат. Я считаю, что после ухода из жизни человека многое говорить о нем нельзя. Никто этого не проверит, это мог знать только сам Володя.

 

   Были такие газеты, которые позволяли себе неуважительно высказываться о Володиной вдове — Марине. А ведь у нас в стране ее очень любили — давно, начиная с «Колдуньи». Потом, после их женитьбы с Володей, был интерес к ним как к необычным людям, которых соединила в пару любовь века. И вдруг в газете — я ее не буду называть — появляется статья, в которой даже написано: «Расследование произвели»... Может быть, есть такой термин в журналистике? Я не знаю. Там откуда-то выкапывают людей, знакомых и незнакомых, и начинают копаться в личной жизни человека. Может быть, это теперь принято! Я, во-первых, это глубоко переживаю и, во-вторых, порицаю людей, позволяющих себе так говорить о человеке, который за себя уже сказать ничего не может.

 

   Или такая статья: «Последняя любовь Высоцкого». Только он знает, была эта любовь последняя или не последняя, и рассуждать на эту тему неэтично.

 

   Я уже не говорю о совершенно непозволительных выступлениях одного... я не знаю, как его назвать... журналиста, который вначале повел себя очень благородно, собирал материал, все доступно печатал, а потом начал выкапывать какие-то некрасивые вещи и разразился недостойными публикациями в газете «Совершенно секретно.

 

   Это мне кажется недопустимым. Это меня беспокоит. Это мучает меня. У Володи двое взрослых сыновей, которые тоже все это переживают, и пять внуков. Как им это объяснить?

 

 

 

   ЕГО НЕ ХОТЕЛИ ПРИНИМАТЬ ЗА ХРИПЛЫЙ ГОЛОС

 

   Н. М. ВЫСОЦКАЯ

 

 

   После десятого класса, естественно, встал вопрос, где учиться дальше.

 

   Володя решительно заявил:

 

   — Я хочу в театральный!

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. «Слово матери»; Н. М. Высоцкая: «Его не хотели принимать за хриплый голос»; «История первой песни: «Татуировка»»; Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   Но мы с отцом не совсем верили в его актерские способности. Семен Владимирович — человек военный, ему хотелось, чтобы сын получил техническое образование.

 

   И мы с Володей пошли к его деду, Владимиру Семеновичу Высоцкому — юристу, человек широко образованному, обладавшему железной логикой и особым даром убеждать.

 

   Владимир Семенович сказал:

 

   — Вот кончишь институт, получишь специальность, а потом уже можешь быть актером.

 

   — Ну что же ты, — настойчиво говорила я сыну, — все мы против, а ты один хочешь нас всех переубедить...

 

   — Я, мамочка, знаю, — отвечал он, — что ты в душе со мной согласна, но поддерживаешь других...

 

   Однако он не захотел нас огорчать и вместе с Игорем Кохановским сдал документы и поступил в Московский инженерно-строительный институт имени Куйбышева, что на Спартаковской площади. Но к технике у Володи душа не лежала...

 

   У своих приятелей я раздобыла чертежную доску: а как же, сын скоро будет инженером! Но чертил все больше Игорь, усидчивый, старательный. А сына что-то все отвлекало — то он кофе пил, то просто ходил по комнате туда-сюда, думая о чем-то своем. Хорошо помню, как однажды поздно вечером они сидели у нас дома и занимались. Это было в середине первого курса. И вдруг я слышу, как сын кричит:

 

   — Все! Хватит! В этом институте я больше не учусь!

 

   Я захожу к ним в комнату и вижу, как Володя выплескивает на свой чертеж тушь из банки (этот чертеж я храню до сих пор).

 

   — Инженерной деятельности с меня довольно, не могу больше, — говорит он, смеясь.

 

   Наутро я бросаюсь к своему мудрому свекру за советом. Владимир Семенович сказал, что надо идти в деканат и там искать союзников, чтобы вместе удержать парня от глупости. Конечно, это казалось нам глупостью: поступить в институт — и вдруг...

 

   Я пошла в деканат.

 

   Декан позвал при мне Володю и сказал ему:

 

   — Высоцкий, не делайте опрометчивого шага — у вас явные способности к математике.

 

   — Вполне возможно, — уверенно ответил Володя, — но инженером я быть не хочу и не буду. Это не мое, понимаете? Так зачем же мне занимать место, предназначенное для другого, которому это нужнее, чем мне?

 

   А вечером дома Владимир сказал:

 

   — Ты, мама, не волнуйся. Я знаю, что придет время — я буду на сцене, а ты будешь сидеть в зале, и тебе захочется рядом сидящему незнакомому человеку шепнуть: «Это мой сын!» Я стану актером, хорошим актером, и тебе стыдно за меня не будет.

 

   И я как-то сразу ему поверила и уже не переживала так сильно.

 

   Летом, выдержав сложнейшие экзамены, Володя поступил на актерское отделение Школы-студии имени В. И. Немировича-Данченко при МХАТе. Экзамены дались ему трудно. Дело осложнялось его хрипловатым голосом. В училище я случайно подслушала такой разговор: «Это какой Высоцкий? Это такой хриплый?..» Я думаю: боже мой, значит, его могут не принять, потому что у него не актерский голос... Володя решил обратиться к профессору-отоларингологу, который лечил актеров. Но того уже не было в живых, принимала его дочь, которая Володю посмотрела и дала ему справку — я ее видела: «Голосовые связки нормальные, голос может быть поставлен».

 

   К экзаменам ему помогал готовиться Богомолов, которого без сомнения можно назвать первым театральным учителем Володи.

 

   Как-то раз, сидя на диване в комнате, сын вдруг сказал:

 

   — Знаешь, мама, я прикинул — у меня не меньше тысячи друзей — таких, с которыми у меня братские, открытые отношения...

 

   На общение с друзьями, на помощь им он тратил, я думаю, восемьдесят процентов своего свободного времени. У него был какой-то особый дар: он умудрялся помогать, даже если помочь было очень трудно. Я бы могла привести множество подобных фактов. Друг пострадал в автомобильной катастрофе — Володя мчится далеко за пределы Москвы, организует перевозку пострадавшего и необходимый отдых. Заболел у товарища ребенок — Володя нагружается сладостями, фруктами, игрушками, бежит навестить, помочь... Я уж не говорю о себе, о родных и близких: по первому зову — моментальная реакция.

 

   С раннего детства я замечала в Володе удивительную доброту: он мог, например, собрать детей из нашего дома к себе в комнату и всех кормить; угощал всем, что только можно было найти в доме, а иногда оделял всех подарками: отдаст какую-нибудь игрушку, книжку, а то и свою рубашку или шапочку. Позднее, когда мы эвакуировались и жили в селе, я иногда приносила мальчику чашку молока —

он и этим делился с другими детьми, говоря, что «у них здесь мамочки нет, и им никто не принесет».

 

   Он был добрым к родителям — у нас никогда не возникало с ним никаких конфликтов, он был добрым к своим сыновьям, к товарищам, друзьям, знакомым. В последние годы стоило кому-то прийти в дом, — сразу же искал глазами: что бы подарить гостю. На многих я видела его вещи.

 

   Доброта всегда оставалась основной чертой Володи, он пронес ее через всю жизнь. Когда его не стало, некоторые его товарищи, вспоминая о нем, говорили: «был злой». Это как-то не вяжется с тем, что наблюдала я. Я никогда не слышала от него грубого слова в обращении не только с нами, родителями и вообще со старшими, но даже с ровесниками. Я никогда не слышала, чтобы Володя плохо отзывался о людях. «Будь добрым», «Желаю добра», «Хочу людям добра»— вот те слова, которые всегда у Володи шли от чистого сердца, со всей присущей ему искренностью.

 

   Он любил говорить:

 

   — Людям должно быть хорошо.

 

   Именно «людям» — чтобы не так высокопарно звучало...

 

   Когда мы жили вместе, Володя часто заходил ночью:

 

   — Мама, я песню написал!

 

   И тогда — я была его первой слушательницей.

 

   Если было не холодно, он раскрывал нараспашку окно, словно ему было тесно в квартире, и тогда обязательно под окном собирались запоздалые прохожие. Иногда они спорили: магнитофон это звучит или пластинка.

 

   Потом он все чаще стал петь только что рожденные песни Марине, хотя она нередко находилась за тысячи километров от него. Счета за телефонные разговоры, точнее, за его телефонные концерты, были чуть ли не из трехзначных цифр, но это его не смущало.

 

   — Мамочка,— говорил он, видя, что я беспокоюсь о его расходах, — деньги мы для того и зарабатываем, чтобы их тратить.

 

   Поначалу ему с его нетерпением было трудно дождаться, когда его соединят с любимой женщиной, и песня «Ноль семь» появилась как раз в один из вечеров, когда он ждал разговора с Парижем. Потом телефонистки уже хорошо его знали, соединяли сразу и порой сами были слушательницами этих необычных концертов.

 

   Помню, когда была написана песня «Охота на волков», Евгений Евтушенко прислал с Севера, где он гостил у моряков, телеграмму; «Слушали твою песню двадцать раз подряд. Становлюсь перед тобой на колени»...

 

   Я была свидетелем одного его телефонного разговора. Ему позвонили откуда-то из редакции и сказали, что стихи опубликовать не могут.

 

   — Ну что ж, — ответил он в трубку, — извините за внимание.

 

   Потом отошел к окну, постоял немного и вдруг резко сказал:

 

   — А все равно меня будут печатать! Хоть после смерти, но будут!

 

   Конечно, он хотел видеть свои стихи опубликованными, но при жизни этого не произошло. Зато они «печатались» в самых заветных «изданиях» — на могилах погибших альпинистов. Что касается выступлений с концертами, то аудитории в последние годы у него были обширные, он знал, что народ его любит, но и здесь ему приходилось немало переживать...

 

   В один из вечеров, в марте, мы были как раз одни. Он сидел на диване, курил — и вдруг тихим-тихим голосом сказал:

 

   — Мамочка, я скоро умру...

 

   Я растерялась, поспешно выбежала на кухню. Казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди, в горле — комок.

 

   — Мамочка, ты что затихла?

 

   Собралась с духом, вошла к нему, села рядом:

 

   — Зачем и почему ты мне это говоришь?

 

   — Боишься?

 

   — Боюсь...

 

   — А ты не боись, — сказал и вынужденно улыбнулся.

 

   — К чему такие мысли... Оставь это, ведь ты еще такой молодой, сильный, красивый... — попыталась я разрядить наступившее напряжение, потрепала его за волосы.

 

   — А вот же Лермонтов погиб в 26 пет, Пушкин — в 37, Есенин — в 30...— продолжал он.

 

   — Но ты же не Пушкин и не Есенин!

 

   — Нет, но все же...

 

   — Давай, сынуля, больше никогда не говорить о подобных вещах. Я не должна, не хочу жить без тебя...

 

   Мы обнялись. В шесть часов он ушел играть спектакль. Я осталась ночевать у него...

 

1980—1990 гг.

 

 

   Из ответов на записки

   ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ПЕСНИ

 

   — Когда слагается песня, что идет впереди — музыка, слова, мелодия?

 

   — Не музыка, и не слова, и не мелодия. Я просто ритм подбираю сначала, просто ритм на гитаре. Ритм. И когда ритм точный есть — потом уже слова как-то — это трудно сказать, как они получаются. Песня рождается очень странно. Иногда ходишь и просто болеешь песней неделю-две, а потом сел и записал ее минут за десять — зарифмовал просто. А иногда бывает, что даже когда садишься писать, знаешь только — про что, конкретно — ничего, и — долгий-долгий процесс, когда на бумаге это все коверкаешь, царапаешь... Они по-разному пишутся, песни.

 

   — Володя, а не мог бы ты нам рассказать, как ты вообще заболел этой «болезнью»?

 

   — Я первую песню свою написал в Ленинграде, здесь, пять лет тому назад. Ехал однажды летом в автобусе и увидел впереди себя человека. У него была распахнута рубаха и на груди — татуировка: женщина нарисована, красивая женщина. И внизу было написано: «Люба, я тебя не забуду». И потом я написал песню, которая называется «Татуировка». Но, правда, вместо «Любы» для рифмы поставил — «Валя». Захотелось написать про это — вот я и сделал.

 

   Это была первая песня. А потом постепенно — так как я учился тогда играть на гитаре, а чужие песни на гитаре труднее разучивать — я стал свои писать и вот так потихоньку дошел до этой жизни.

 

 

ТАТУИРОВКА

 

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили — так это позади, —

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

А Леша выколол твои образ на груди.

 

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал, —

Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!»

«А я — тем более!» — мне Леша отвечал.

 

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней — попробуй разбери:

У него — твой профиль выколот снаружи,

А у меня — душа исколота снутри.

 

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, —

Пусть слова мои тебя не оскорбят, —

Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

 

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Леши

И на грудь мою твой профиль наколол.

 

Знаю я, своих друзей чернить неловко,

Но ты мне ближе и роднее оттого,

Что моя — верней, твоя — татуировка

Много лучше и красивше, чем его!

 

1961 г.

 

 

См. продолжение: Стр. 9: ПИСЬМА ЖЕНЕ; ПРЕМИЯ ИМЕНИ ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО.

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::