Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[01.01.1991]   Людмила Абрамова: ДЕТИ ВЫСОЦКОГО

Журнал «Сельская молодежь», № 1, 1991 г.

 ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

  

Была еще одна вдова,

О ней забыли.

Ну, может, вспомнили едва,

Как гроб забили.

 

……………………………………

 

Была еще одна вдова

В толпе гудящей.

Любовь имеет все права

Быть настоящей.

 

Друзья, сватья и кумовья —

Не на черта ли?

А ей остались сыновья

С его чертами.

 

 

 

    Эти куплеты — из песни, посвященной Люсе, Людмиле Владимировне Абрамовой, второй жене Высоцкого, матери его сыновей. Написала эту песню Вероника Долина, поэт, бард, в 1981 году, когда после смерти Высоцкого его биография была канонизирована, некоторые эпизоды из жизни опущены, «лишние» персонажи вычеркнуты. О Людмиле мало что было известно, сама она молчала, не считала нужным себя заявлять. Хотя ей есть что рассказать: она актриса, «Мисс ВГИК», талантливая ученица Михаила Ильича Ромма. А самое главное — она была любима, и свидетельство тому — 32 письма, адресованных ей Высоцким.

 

    Из письма, написанного 4 марта 1962 года в г. Свердловске:

 

    «...Сижу иногда до первых петухов — и дальше ни строчки. Думаю — лягу спать,— утро вечера мудренее. А утром вставать трудно, особенно если ночью вижу тебя, то как воплощение коварства, то как ангела божьего. От того и другого утром грустно, потому что очень скучаю и не до песни. И вот уже 2 утра подряд письма от тебя! ... Лапа! Сегодня послал тебе телеграмму — как мне звонить. Очень просто. Как на конверте адрес. Жду сегодня и завтра твоего звонка и вообще все время. Очень хочу услышать голос. А про увидеть — и говорить нечего... Люсик! Уже прошла половина разлуки. Страшно хочу, чтобы она поскорее пронеслась...»

 

    Кончается это письмо словами:

 

    «Теперь все. Люблю. Я — Высоцкий Владимир Семенович, по паспорту и в душе русский, женат1, разведусь, обменяю комнату, буду с тобой...»

    _____________________

    1В то время Высоцкий был женат на И. Высоцкой, брак с Л. Абрамовой был зарегистрирован 25 июля 1963 года, когда у них уже родились дети.

 

 

    Много лет прошло с тех пор. После развода с Высоцким Людмила Владимировна Абрамова вышла замуж за Ю. П. Овчаренко, и они уже двадцать лет вместе. Творческая судьба ее сложилась менее удачно — на первом месте всегда были семья, дети, но в этом и есть счастье, так она считает. Сейчас Абрамова — художественный руководитель «Дома Высоцкого» — центра-музея поэта. Работа приносит ей радость и удовлетворение.

 

    Публикуемые воспоминания написаны по просьбе редакции, специально для читателей нашего журнала. Так уж повелось во все времена, что жизнь ярких, талантливых людей, их родных и близких окружена легендами, а то и просто сплетнями. Понятно, что хочется знать подробности, каждую мелочь. Так пусть о малоизвестных страницах биографии Высоцкого читатели узнают из первых рук.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

    Людмила Абрамова

     Дети Высоцкого

 

   Хорошо ли, естественно ли, когда вокруг одной судьбы, пусть даже всенародно значимой, собраны, стянуты на близких орбитах судьбы родных? Родителей — вероятно, да. Жены — конечно. Но дети? Я немного завидую тем мамам, у которых дети — просто их дети. И если уж о детях рассказывают, так о них и слушают. А я, когда о своих говорю, всегда слегка боюсь: ждут не про детей, а про Володю. И еще, уж если заговорю о ребятах, всем интересны их творческие успехи. Или дурацкая поговорка «на детях гения природа отдыхает», имея в виду, что детям все далось по блату: институты, квартиры, денег навалом. Невольно тянет на спор, опровергать чью-то пошлость. Живя несколько лет рядом с человеком могучей индивидуальной сольной судьбы, поняла и привыкла: судьба — это что-то на одного, как «колыбель да могила». А семья? Я на те семь лет ограничила свою жизнь его судьбой. Но дети... Чем они могли или должны были стать в этой большой персональной судьбе — судьбе их отца?

 

    ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.Есть воспоминания просто золотые, бесценные,— их прелесть в простоте. Будни — как воздух, который не замечаешь, пока он чистый и его много. 1966 год, мокрая весна, наверно, ко­нец марта. Аркаше чуть больше трех, Никите полтора. Такая получилась редкая суббота, что Володя с утра свободен — до вечернего спектакля. Аркаша был в детском саду санаторного типа, за городом. В понедельник мы возили его туда электричкой до станции Отдых, а в субботу забирали. Я всегда ездила сама, Володя же занят. А тут: «Поедем вместе и Никиту с собой возьмем». — «Да ты на спектакль опоздаешь». — «Такси возьмем». — «Денег жалко!» — «Ерунда! Зато какое удовольствие, и ребята будут рады». А погода — просто праздник, именины сердца: солнце играет, лужи блестят! Поехали. Никита в меховом комбинезоне, не то плюшевый медведь, не то космонавт. Он страшно серьезный был ребенок, медлительный, важный. Уселись в такси, Никита уснул сразу и всю дорогу проспал. Едем, дороги не знаем, грязь, распутица. Шофер ругается, сам дорогу на Отдых не знает. Мы сперва хохотали как сумасшедшие, когда машина поехала по какому-то проселку как глиссер по реке. Потом хохотать перестали — машина села в глубокой луже. Кругом ни людей, ни машин, в эту пору еще пусты дачные поселки, только грачи орут. Выйти из машины нельзя — вода по щиколотку, а до Аркашиного детского сада еще прилично ехать. И время поджимает, и шофер убить нас готов. Я выскочила прямо в воду, а под водой лед, ногам и скользко, и холодно — жутко. Володя говорит: «Беги за Аркашей пешком, зови людей помогать, а я попробую сам машину вытолкнуть». Шофер внутри сидит. «Убейте, — говорит, — не выйду, хоть до лета, пока просохнет». Мы с Володей толкали, толкали машину вдвоем — никак. Крепко она в лужу засела. «Беги», — говорит Володя. Ну я и побежала — по морю аки по суху, только брызги засверкали. Отбежала подальше и начала плакать, при нем я храбрилась. Ноги у меня насквозь мокрые, шуба моя из черного козла, длинная, до пят, тоже промокла вся, бежать в ней тяжело. Бежала с полчаса, врываюсь в сад — а уж всех детей позабирали, мой один с воспитательницей.

 

    Воспитательница на меня поглядела и даже не забранилась, что поздно. Давайте, говорит, я вам чайку горячего дам, котлетки от обеда остались. А я Аркашу скорей в шубу затолкала, котлет в бумажку взяла и бегом назад. Аркашу всю дорогу на руках несла. Он сидит, кулек с котлетами держит и просит меня: «Мама, беги потише, не тряси, а то я заикаюсь!» И чтобы мне не скучно бежать было, читал мне на память «Медного всадника»: «Итак, пришел домой, Евгений //стряхнул шинель, разделся, лег, //Но долго он уснуть не мог //В волненьи разных размышлений... //О чем же думал он? — о том, //Что был он беден, что трудом //Он должен был себе доставить //И независимость и честь... Ты, мама, чего плачешь? Евгения жалко, да?»

 

    Добежали, а там все отлично: в луже какие-то досточки лежат, машина стоит носом к Москве на почти сухом месте. Никита спит. Шофер — уже Володин лучший друг, сидят — за жизнь беседуют. Володя без пальто. Пальто — мокрый комок, он его под колеса подсунул, чтобы из лужи вытолкать. Котлеток поели и поехали. Никита так и спал до дому. А Аркаша читал стихи — после «Медного всадника» на Ершова перешел, он «Конька-Горбунка» тоже наизусть знал. В перерывах, когда Аркаша замолкал, чтобы прожевать котлету, шофер нас расспрашивал, где мы работаем, сколько получаем. Я молчала — и от усталости, и потому еще, что боялась: если рот открою, зареву, зарыдаю от счастья. «Моя жена не работает. И никогда не будет — она детей учит!» — «На один оклад тяжело же», — говорил шофер. Оклад у Володи в ту пору был рублей 80. Это еще до «Вертикали» было.

 

 

    Никита наш заговорил поздно, двух лет. Я не беспокоилась, я же все время с ним была, видела, что он умный, что здоровый. Мы с Аркашей понимали его. Просто темперамент другой — не то что он был увалень или безразличный ко всему. Он с самого начала очень глубокий и значительный, в нем очень много человеческого достоинства. Я именно на нем убедилась, что это врожденное качество. Как Никита мог слушать! Я своим детям очень много вслух читала и рассказывала. Самое любимое занятие вечером, перед сном — я им по памяти рассказывала из разных книг — из Диккенса, Гюго. Мой коронный номер — «Козетта». Аркаша мог слушать без конца, но перебивал, задавал вопросы, вскакивал или что-то в это время руками делал: из мелкой мозаики орнаменты выкладывал, книжки-раскраски красил, позже рисовал — на те сюжеты, что я рассказывала. А Никита сидел неподвижно в позе египетской статуи писца: руки на коленях, спина прямая, взгляд поверх моей головы вдаль, в запредел. В трогательных местах, когда он не мог удержать слезы, он отворачивался и тихо сопел, сдерживаясь, он на слезы был гордый.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.    Володя, пару раз выслушав мою «Козетту», спросил: «Ты сама-то давно «Отверженных» читала? Там вроде не так было...» А я не то что давно читала, но, конечно, чтобы им было интересно и чтобы самый главный смысл — про доброту, про справедливость — подчеркнуть, я отсебятину без зазрения совести плела. Сюжет был часа на три-четыре.

 

    «Володечка, тебе не понравилось?»

 

    «Да нет, наоборот».

 

    Я и ему очень многое вслух читала. Фантастику мы оба любили, вот я и читала все романы Стругацких, Лема, Каттнера, Шекли. Тут отчасти мое собственное детство повинно: дома у нас это было самым естественным. Моя бабушка читала вслух мне и брату. Почти все свои любимые книги я помню сперва с бабушкиного голоса, а уже потом своими глазами. И Гоголь, и «Война и мир», и весь Тургенев, и весь Жюль Верн. А вот Дюма у нас не было, и бабушка «Трех мушкетеров» тоже по памяти рассказывала, вроде как я «Козетту». Как хорошо было до телевизоров! А еще бабушка за домашней работой читала стихи, как иные женщины напевают за работой. Я тоже стала так делать, благо память позволяла. Оттуда и Аркашин «Медный всадник», он с голоса прекрасно запоминал. Не умом, конечно, не рассуждением, как теперь, а чисто инстинктивно я все семь лет нашей совместной жизни с Володей и все годы потом жизнь своих ребят не на орбиту вокруг него тянула, а на свои колеи. В чем-то мной руководили воспоминания своего детства — домашние праздники, самодельные игрушки, любовь к животным, растениям, насекомым. Помню май 1948 года. Мне девять лет. Сняли дачу под Москвой, вещи еще не перевезли, сидим в почти пустой комнате, на каком-то коврике втроем: бабушка и мы с братом. Хозяйка дачи принесла банку молока, хлеб и «Путешествие на Луну» Жюля Верна. Посуды нет, теплой одежды нет, мебели тоже, все это вечером привезет папа на грузовой машине. Холодно, идет дождь. И дотемна бабушка нам читает. Мир прекрасен, все, что необходимо, есть, а все, чего нет, несущественно. Когда наступает вечер, мы выходим посмотреть на возвращающееся стадо. Впереди идет рыжая корова, и бабушка говорит: «Завтра будет солнце. А если шла черная, то к ненастью». Попутно про петухов. Если в «кукареку» четыре слога — к вёдру, если пять — к перемене погоды. Я не понимаю, а бабушка поясняет: «Один петух кричит: «В Костроме был!» (четыре слога), а другой ему возражает: «Переменится!» (пять слогов). Я начинаю прислушиваться к их перекличке, и точно, кричат разное.

 

    ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова; братья Никита и Аркадий Высоцкие. Лето 1972 г., Таруса. Фото Ю. Овчаренко. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.Мой брат Валерий, Валька,— матерьялист, ему бабушка объясняет другое: про цвет неба и туч на закате, про дым над трубой, про то, как боцмана большим пальцем направление ветра определяют. В комнате нет света — электролампочки в дефиците. Горит свеча. Читать темно. Бабушка рассказывает, и в память на десятилетия, на всю жизнь впечатывается ненавязчиво рассказ о бабушкиных предках — адмиралах Бутаковых, о генеральском денщике Андрее Петухове, об офицере Симсоне, у которого был Пудель, и об учителе латыни Герасименко, у которого была Кошка... А теперь и моим детям знакома милая сердцу с детства семейная легенда — сватовство молодого капитана Рудакова к богатой купеческой дочери. Назавтра капитан уходит в кругосветное плавание, и невеста клянется ждать его, и они договариваются смотреть на Сириус каждый вечер и думать друг о друге, глядя на яркую звезду. Известна им и история о бегстве семьи из Самары в 1920 году, когда Самару захватили белочехи, и бабушка (им прабабушка) везла в корзинке с детским бельишком гранаты, пулеметные ленты и еще что-то страшное.

 

    Володя Высоцкий, придя в нашу семью, застал бабушку с дедушкой и бабушкину сестру тетю Аллу и, хотя отношения его с моими родными складывались далеко не идеально — безработный, пьющий,— но ему самый дух большой семьи с бесконечными семейными преданиями и легендами страшно нравился. «Ты хоть записываешь все это?» — «Володя, я же и так помню...» — «Нет, ты записывай, забудется». — «Мемуары, что ли, писать?» — «Детям будешь рассказывать...»

 

    Мысль о написании мемуаров в 22 года жутко смешна, детей наших с Володей еще и в помине не было, я думала, он из вежливости это говорил, чтобы показать, что он моих родных уважает...

 

   Я не без гордости всегда вспоминаю, как много интересного узнали от меня мои дети. Но, пожалуй, здесь моя заслуга не так уж велика. Во-первых, я действительно долго не работала, было время и читать сыновьям, и рассказывать все, что знала сама из биологии, астрономии, истории. А не работать в наше время женщина может, только если ей это замечательное право дает семья. Так что здесь и Володина заслуга, и неисчислимая помощь моих родителей, а позже и понимание Юры, что, сидя дома, я делаю что-то очень важное и нужное для детей. Юрий Петрович Овчаренко, мой второй муж,— инженер-механик. Любимая игра у маленьких Аркаши и Никиты была «вигвам». Они строили эти вигвамы из всего, что было в доме: из стульев, матрасов, одеял, туристского снаряжения. Иногда они даже засыпали, забравшись в такой «вигвам».

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова; Никита Высоцкий. 1977 год. Фото Ю. Овчаренко. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.    Когда Никите было 6 или 7 лет, он играл в хоккейные репортажи. Причем вместо хоккеистов использовались шахматные фигуры. Никита ложился на полу на живот, двигал обеими руками перед собой фигуры и при этом комментировал игру, где участвовали и братья Майоровы, и Мальцев, и Харламов. Это были потрясающие репортажи, мы слушали их, развесив уши. Но надо было слушать незаметно — Никита замолкал, если замечал, что за ним наблюдают. Никита очень любил все, связанное со спортом. Став постарше, он занимался баскетболом, в команде олимпийского резерва выезжал на соревнования в Болгарию.

 

    В театр маленькие Аркадий и Никита тоже играли. Например, у них был спектакль из жизни Ломоносова. Никита с его серьезностью и вкусом к трагедии исполнял роль Рихмана, которого убило молнией. Аркаша, Ломоносов, надевал мои белые чулки и бархатную курточку. Для представления специально были изготовлены астрономические таблицы и куплен глобус. Астрономические таблицы Аркаша делал на картоне, нанося на него тонкие слои цветного пластилина. Были еще сцены из «Трудно быть богом». Братья Стругацкие — не просто любимые авторы. В честь старшего назван был наш Аркаша. Мы были знакомы. Я читала Володе вслух все романы братьев Стругацких (многие — в рукописях).

 

    Бывало, А. Стругацкий заходил к нам. Давно это было — осенью 1968-го. Недели две или чуть больше прошли с того дня, когда с грехом пополам, собрав силы и вещи, я наконец ушла от Володи. Поступок был нужный и умный, и я это понимала. Но в голове стоял туман: ноги-то ушли, а душа там осталась...

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова; Аркадий Высоцкий. 1979 год. Фото А. Беляева. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.    Я обосновалась в опустевшей квартире на Беговой, у родителей. Опустевшей, потому что мама, которая оставалась там после смерти бабушки и дедушки, накануне, летом 1968 года, переехала в новую кооперативную квартиру, купленную для нее Володей. Не потому что он готовился к разводу, хотя, может, эта мысль у него и мелькнула. А потому, что мы с ним рассчитывали жить на Беговой вместе впервые за семь лет своим домом, отдельно от родителей. И Володя обдумал большой ремонт, начертил сам стеллажи и светильники под потолок, огромные, как в метро, на девять мощных ламп — он любил, когда ярко. Он сам нанял рабочих и на ремонт и на мебель закупил гору материала (с фанеровкой под красное дерево), — темная мебель, светлый паркет, темные обои и ослепительные светильники... Все еще в полуготовом виде, мягкой мебели и столов не было совсем. Я торопилась с переездом — боялась, что, если затяну, решимость моя иссякнет и я останусь как камень на шее, принуждая Володю врать и жить двойной жизнью. Со мной для моральной поддержки поселилась двоюродная сестра, она напропалую прогуливала занятия во ВГИКе, чтобы не оставлять меня одну.

 

    Спали на полу, на туристских матрасах и в мешках. А днем, скатав в рулон все спальное, мы имели удивительный для московской тесноты простор на радость мальчишкам. И гостям. Гости в ту осень не переводились. Мне казалось тогда, что их влекла в дом наша с сестрой Леной молодость, красота и веселый нрав — мы хохотали с утра до ночи в этой гулкой пустой чистоте. Я смеялась даже во сне, будя громким смехом Лену, спавшую рядом на полу. Она толкала меня и спрашивала, что мне снится. Что мне снилось? Снилось, что я проснулась, что уход от Володи был во сне, и что все хорошо, что я провожаю его на вечерний спектакль и говорю, как всегда: «Володечка, играй погениальнее!» — буркнув что-то в ответ Лене, я снова закрывала глаза, и снова «просыпалась» там, и снова начинала смеяться. Не на красоту нашу одичалую смотреть, а просто быть рядом, пряча свою жалость ко мне, как сестра Лена, быть рядом, чтобы не оставлять меня одну, шли в наш дом друзья. Иных уж нет, а те далече... Умер Женечка Харитонов, умер Пашка Леонидов... И Володечки десять лет нет.

 

    Аркаша Стругацкий приехал «специально посмотреть на своего крестника» — нашего Аркашу, которому только что исполнилось 6 лет. Привез подарок — громадный зеленый пулемет из блестящего, как зеркало, полимера. Мы с Леной содрогнулись: военных игрушек в доме не было. Мы с Володей были пацифистами. Имели хождение космические луноходы с дистанционным управлением (Семен Владимирович Высоцкий, отец Володи, находил где-то самые потрясающие и дорогие). Плюшевые медведи (один от Нины Максимовны, матери Володи, высотой почти с метр) и кубометры цветных кубиков. И вдруг — пулемет! Но мы содрогнулись молча — Стругацкий был кумир семьи, мы на него молились. Я и сын Аркаша и сейчас на него молимся, за него, точнее. Теперь уж давно заочно. В большом волнении мы с Леной принялись готовить закуску и из кухни слышали громовые раскаты Аркашиного хохота, восторженные вопли детей и совершенно профессиональное исполнение Никитой (четыре года) звуков боя: пулеметные очереди, свист пуль, артиллерийская канонада, стоны поверженных противников и могучее «ура» наших.

 

    Некий нервический комок подкатил к горлу, когда Лена увела детей на прогулку, а я уселась со Стругацким за бутылкой коньяка. Но я сдерживалась.

 

    Другой визит Аркадия Стругацкого я помню особенной памятью: он принес только что оконченную повесть «Отель «У погибшего альпиниста». Сказал, что это ерунда, и прочел вслух всю подряд. Я сама не дурак в чтении с листа любого незнакомого текста — я это люблю и умею — тому много свидетелей. Но как читал Стругацкий!

 

    Он не раз, не два — часто приходил. Это всегда была нечаянная радость, и мы с сестрой бросались готовить стол. Мы любили всех кормить, а его особенно. Он и ел так же талантливо и красиво, как писал, как все делал. И вот еще помню его приход, еще до нашего с Володей развода, в июле 1967-го. Стругацкий жил с семьей на даче, мы его давно не видели. И гостей не ждали: у меня болели зубы, и физиономию слегка перекосило. Я была не дома, а у Лены, они с матерью, моей теткой, жили на улице Вавилова в первом этаже громадного кирпичного дома с лифтерами и пышным садом у окон. Аркадий позвонил именно туда и сообщил, что он в Москве, что скоро будет, потому что надо отметить событие: общий наш друг, математик Юра Манин, получил какую-то премию, или орден, или звание, уж я не помню, но что-то очень хорошее и заслуженное. Его самого нет в Москве, но мы должны. Да! Мы должны! Зуб мой прошел, и физиономия распрямилась и просияла. Мы с Леной принялись за работу: застучали ножи, загремели сковородки. Форма одежды — парадная. Позвонили Володе в театр, там «Пугачев», спектакль недлинный, приходи к Лене, будет Стругацкий. Играй погениальнее, шибко не задерживайся. Ну, подумаешь — фестивальные гости на спектакле! Ну поговоришь, они поахают, и — к нам: Стругацкий еще не слышал ни «Жирафа», ни «На стол колоду, господа!..».

 

    Стругацкий пришел с черным портфелем гигантского размера, величественный, сдержанно-возбужденный, оставил портфель в коридоре. Заговорили о математиках, о премиях, о японской фантастике. Я, улучив момент, на цыпочках вышла в коридор: такой портфель! Должно быть, там новый роман, должно быть, большой и прекрасный... Шесть бутылок коньяку лежали в девственно новом, пустом портфеле. Портфель по-японски «кабан». Японцы правы. А Володя пришел поздно. Уже брезжил рассвет. Чтобы не тревожить лифтершу, он впрыгнул в окно, не коснувшись подоконника — в одной руке гитара, в другой — букет белых пионов. Он пел в пресс-баре фестиваля — в Москве шел Международный кинофестиваль «За гуманизм киноискусства, за дружбу между народами».

 

    (Продолжение в следующем номере.)

 

 

    Журнал «Сельская молодежь», № 2, 1991 г.

 

    ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.Продолжение. Начало в № 1, 1991

 

 

    Продолжаем публиковать воспоминания Людмилы Владимировны Абрамовой, второй жены Высоцкого. Семь лет вместе — много это или мало? Трудностей хватало: ни жилья, ни денег, даже на самое необходимое — еду, одежду. Зато — была любовь! Из письма Высоцкого к Людмиле — он находился в то время в Латвии на съемках кинофильма: «13 мая 1964 г. Люсик! Солнышко! Лапа! Наша таборная жизнь течет нормально. Целый день мужики лежат вверх животами, а бабы ходят гадают за деньги, когда будет съемка. Безделье. (...) Я живу экономно, не занимаю. У нас четверых общий котел, но я это дело кончаю, из шараги со скандалом выхожу, потому они все жрут, иногда пьют, и мне выгоды нету... Люсик! Мне здесь скушно! И потом я беспокоюсь за тебя... Ты мне тоже пиши и про себя, и про сына, и про родителей, и про тайную войну и козни. А то я здесь зачахну и сгину на корню. И еще напиши что-нибудь умное. Потому здесь — серость и однообразие...»

 

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

   Когда родился Аркаша, я впервые в жизни начала понимать, что такое хорошо и что такое плохо. Умные разговоры, слегка волнующие книги, придуманные драмы, бури в стакане воды — все это было интересно и казалось жизнью. Мы прозреваем, когда приходит настоящий страх. Страх не за себя. Это и есть любовь.

 

    Мне было очень трудно с первым ребенком, потому что я ничего не умела. За постоянной тревогой, спешкой и усталостью я и не заметила, как научилась пеленать, кормить, стирать, купать. И еще как-то успевала при этом читать, и ведь много читала. Не говорю уже о бесконечных справочниках по детским болезням, по детскому питанию, я перечитала «Анну Каренину», и «Попытку к бегству» Стругацких, и «Солярис», и Поля де Крюи. А спал Аркаша мало, а плакал громко. И я боялась по ночам, что он перебудит всю семью. Жили так: за стеной бабушка с дедушкой, на кухне, на сундуке тетя Алла, бабушкина сестра, мы с мамой и Володей во второй комнате, посередине поделенной тряпочной занавеской. Спал Аркаша не больше часу подряд, я бродила по темной комнате, качая его на руках. С ужасом глядела на гору грязных пеленок и эгоистически мечтала, чтобы мама проснулась. И она, конечно, просыпалась и, конечно, забирала Аркашу на руки и, решительным спортивным шагом (мама и папа — спортсмены. Папа — главный редактор издательства «Химия», мама до войны закончила мехмат МГУ, после войны — Военный институт иностранных языков) решительно разворачиваясь от двери к окну и обратно, носила его на руках и пела военно-строевым голосом на слова Игоря Северянина: «Далеко-далеко за льоносами, где цветы ядовитее змей...» Или: «Споемте, друзья...» И почти не думала, что утром, не поспав, поедет утренней электричкой в Долгопрудный, на Физтех, где преподавала английский язык... А на нешироком полуторном диване у окна спал — не спал тревожным, похмельным сном будущий автор «Охоты на волков» и «Романа о девочках», будущий Гамлет. Спал его высочество, молодой, гениальный, никому еще не ведомый, абсолютно безработный. И все еще было впереди! Милые мои. Они не слишком-то жаловали моего безработного мужа, невенчанного, нерегистрированного — за меня, за детей тревожились. Не вмешивались, не вели ни со мной, ни с ним многоумных бесед. Тепло, по-доброму приняли и Нину Максимовну, и Семена Владимировича с тетей Женей. Помогали сколько могли.

 

    А через полгода я себя почувствовала профессионалом по части воспитания грудных детей. Даже ездила консультировать. В это время у Левы Кочаряна родилась дочка Оленька, и мне было ужасно приятно, что удалось сделать что-то полезное семье самого главного Володиного друга с Большого Каретного. Инна, Левина жена, переживала с Оленькой такой же страх, как и я с Аркашей.

 

    Аркаша начал ходить ровнехонько в год, прямо в день рождения. Это еще и новоселье было: Нина Максимовна получила квартиру в Черемушках, далеко от нас, да еще без телефона... Работы нет, денег ни гроша. Я потихоньку от родителей книжки таскала в букинистические магазины. «Потерянный рай» Мильтона снесла. С гравюрами Дорэ. Жалко было. Володя страдал от этого беспросвета еще больше, чем я. Скрипел зубами. Молчал. Запивал. Писал песни. Мы ждали второго ребенка. Нина Максимовна знала, своим я все откладывала сказать, все ждала — вот он найдет хоть какую работу — и я тогда скажу. Наконец, к концу зимы, свет в тоннеле: Володю взяли в концертную поездку куда-то в Сибирь. Я страшно скучала, бегала с Аркашей на руках к Кочарянам — туда Володя мне звонил с дороги то из Барнаула, то из Иркутска. Из первой получки прислал посылку: серые сапожки на меху, копченую рыбину, нельму, и китайскую баклажанную икру... Я уж совсем решилась со своими начистоту поговорить. Главное было бабушке сказать, она вообще все понимала, особенно про любовь к детям. На ней вся семья держалась: на ее доброте, мудрости, на железной воле. Но и не успела. Утром 21 февраля 1965 года она пожаловалась на головную боль, вечером потеряла сознание. И умерла.

 

 

   Никиту я родила как-то невзначай. Солила огурцы, давала Аркаше касторку, глядь — сейчас рожу! Еле-еле довезли. Он был красавец, огромный. И мне все казалось легко, откуда только силы взялись. И главное — услышал Бог наши молитвы — свела судьба Володю с Любимовым. Начинался Таганский театр. Но порадовалась я только неделю — у Никиты появилось воспаление легких, проболел он полгода. Почти все время в больнице. Когда делалось полегче, отпускали домой. Дома был Аркаша. Потом снова — хрип, температура и снова больница. Она, правда, была недалеко. Меня пускали к нему, пока я кормила. Приходила в 9 утра. Можно было там провести весь день, нас, мамаш, и обедом там кормили, и в хорошую погоду детей можно было выносить на прогулку в сад. Осень стояла — очей очарованье. Но дома оставался Аркаша. И не было бабушки. А без бабушки дом как-то истаивал, гас. Бабушкина сестра, тетя Алла, не могла выходить из квартиры. Эту красивую, нестарую женщину добивала дальнобойным огнем ленинградская блокада, душила астма. Мама весь день на работе, а вечером и ночью заменяла неотложку — в годы войны она работала медсестрой, и рука у мамы легкая на уколы. Могла спящим детям колоть пенициллин — они не просыпались. Вот по ночам она и врачевала то дедушку, то тетю Аллу, а тут еще я — с малыми детьми...

 

    Утром я усаживала тетку напротив Аркашиной кровати, а Аркашу привязывала, чтобы не выпал. Завтракали. Потом я летела к Никите. Кто сам пережил, тот знает, что такое палата для новорожденных с пневмонией. Очень страшно за них. Несколько раз Никите было совсем плохо. Как они кашляют, как плачут! Бегу по больничному саду — уже слышу: плачет! А у него еще имени не было. Не успели назвать. Ребеночек, и все. Покормишь, подержишь на руках — надо бежать обратно, к Аркаше, и опять его надо одного оставлять. Прямо отрываешь от себя, руки свои от него отрываешь. Нас в палате было шесть мам. Помогали, конечно, они мне. Жалели моего сына, на руках носили, когда кричал. Уснет Никита — оставлю его, бегу обратно, полдороги боюсь, что проснулся и задыхается.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.    А другие полдороги — что Аркаша выпал из кровати. Господи, благослови зверей и детей! И еще — всех, кто нам тогда помогал. А помогали все: Володя прибегал с репетиций, гулял с Аркашей, привозил его ко мне в больницу. Семен Владимирович приносил фрукты, арбузы, рыночный творог, чтобы молоко у меня не пропадало. И он страшно жалел моего деда, будто чувствовал его близкий срок.

 

    Как всегда, больше всех помогала сестра Лена. Взяла отпуск Нина Максимовна — забрала Аркашу и две недели прожила с ним на даче у моего брата. А временами, когда болезнь отпускала и все было хорошо, я ходила к Володе в театр, смотрела «Доброго человека из Сезуана», «Героя нашего времени». В то время начали репетировать «Антимиры», и Володя взахлеб рассказывал мне о Вознесенском, о Любимове. Зарплату получал! Шубу мне купил из черного козьего меха.

 

    А в ноябре заболел Аркаша. Никита (уже Никита!) был дома. Аркашу решили в больницу не отдавать. Напугал он особенно тем, что бредил и нас не узнавал, из рук вырывался. А как только выздоровел, Нина Максимовна увезла его к себе в Черемушки на выходной, чтобы я выспалась. Аркаша у нас был не подарок к празднику: если болен, так вспоминать страшно. Если здоров — то удержу нет. Только баба Нина отвернулась, он стал скакать в пружинной кровати чуть не до потолка, да и вылетел через перила. Лоб рассек, крови и сам испугался, и Нину Максимовну перепугал... За этими заботами я как-то не заметила, не осознала, что дедушка уехал. Какой-то был в Душанбе праздник восточной поэзии, юбилей классика средневековья таджикской лирики. Дед был знаток и страстный любитель Древнего Востока, сам переводил с фарси. И на эти несколько дней, пока он был на празднике, к нему вернулся вкус и смысл жизни. Он выступал, читал из своих переводов, читал на фарси. Смерть к нему пришла без тоскливого ожидания, без страха, без мук.

 

    Еще та зима запомнилась очередями. За хлебом очереди, мука — по талонам, к праздникам. Крупа — по талонам — только для детей. И вот кончилась зима, и Никита выздоравливал, но такая досада — в этих очередях я простудилась, горло заболело. Как никогда в жизни — не то что глотать, дышать нельзя, такая боль.

 

    Да еще сыпь на лице, на руках. Побежала в поликлинику, думала, ненадолго. Надолго нельзя — маму оставила с Аркашей, а ей на работу надо, она нервничает, что опоздает. Володя в театре. Причем я уже два дня его не видела и мучилась дурным предчувствием — пьет, опять пьет.

 

    Врач посмотрела мое горло. Позвала еще одного врача. Потом меня повели к третьему. Потом к главному. Я сперва только сердилась, что время идет, что я маму подвожу, а потом напугалась; вдруг что-то опасное у меня. А болит горло — просто терпеть невозможно. Врачи же не торопятся меня лечить — позвали процедурную сестру, чтобы взять кровь из вены. Слышу разговор: анализ на Вассермана. Я уже не спрашиваю ничего, молчу, только догадываюсь, о чем они думают. Пришел милиционер. И стали записывать: не замужем, двое детей, не работает... фамилия сожителя (слово такое специальное!), где работает сожитель... Первый контакт... Где работают родители... Последние случайные связи... Состояла ли раньше на учете... Домой не отпустили: «Мы сообщим... о детях ваших позаботятся. Его сейчас найдут. Он обязан сдать кровь на анализ...»

 

    Я сидела на стуле в коридоре. И молчала. Думать тоже не могла. Так, обрывки какие-то в голове: «Вот уже папе на работу звонят в издательство... Теперь Никиту не отдадут из больницы. И что будет с Аркашей?» Внизу страшно хлопнула дверь. Стены не то что задрожали, а прогнулись от Володиного крика. Он шел по лестнице через две ступеньки и кричал, не смотрел по сторонам — очами поводил. Никто не попытался даже его остановить. У двери кабинета он на секунду замер рядом с моим стулом. «Сейчас, Люсенька, пойдем...»

 

    И все стало на свои места. Я была как за каменной стеной: он пришел на помощь, пришел защитить. Вот после этого случая он и развелся с Изой, своей первой женой, и мы расписались. Свадьба была 25 июля. А горло? Есть такая очень редкая болезнь — ангина Синановского-Венсана. Она действительно чем-то (внешними проявлениями) похожа на венерическую болезнь, но есть существенная разница: при той болезни язвы на слизистой оболочке гортани абсолютно не болят. Или же эскулапы думали, что я притворялась?

 

 

    За годы Аркашиного и Никитиного детства мы несколько раз меняли адрес. Родились ребята, как я уже писала, в квартире бабушки и дедушки, на Беговой аллее. Потом мы с Володей перебрались к Нине Максимовне, на улицу Шверника. Дом панельный, стены как картон. Утром одним будильником можно было поднимать все три подъезда, так что соседи в доме знали, когда у нас дети дерутся и когда Володя песни сочиняет. Жизнь в той квартире имела свою прелесть: кругом зелено, не слишком людно. А около нашего дома был детский бассейн-лягушатник. В то давнее время он был чистенький, воду в нем меняли и дно чистили. Когда весной наступал долгожданный день наполнения бассейна, все дети с окрестных дворов сбегались к нам. Сперва они воочию видели то, о чем пишут в задачниках: две трубы, горячая и холодная, шумно низвергали в бассейн сверкающие чистые струи. Этот звук мешался с восторженным детским визгом. Потом уже мамы и бабушки не могли удерживать детей, они туда бросались, запрыгивали, заползали. Кто в трусиках, а кто не успев снять нарядное платьице, с резиновыми надувными лебедями, зверюшками, мечами, куклами... Теперь, проходя мимо этих мест, трудно поверить, что это было, что в бассейне купались. Сейчас то ли недорытый котлован для несостоявшейся стройки, то ли свалка районного значения...

 

    Я с нежностью вспоминаю ту квартиру в Черемушках (улица Шверника теперь переименована в улицу Телевидения) — в картонной пятиэтажке без лифта — туда приходили любимые друзья Гена Шпаликов и Витя Туров, там закусывал скороспелыми блинами после первого посещения «Галилея» Аркаша Стругацкий. Туда на новый 1966 год Саша Евдокимов привез целых две елки, а Севочка Абдулов с Геной Яловичем устанавливали их в ведра с песком. Там Нина Максимовна, надев маску Деда Мороза, принесла ребятам мешок игрушек и гостинцев. Там Володя написал песню о Вещем Олеге и о Вещей Кассандре, и о нейтральной полосе, и Братские могилы. Туда приходили с Приэльбрусья замечательные письма о горах и альпинистах...

 

    Дети ту квартиру не помнят — они потом туда ходили в гости к бабе Нине. Их ребячьи воспоминания связаны с Беговой, куда я вернулась вместе с ними осенью 1968, когда ушла от Володи.

 

    Больших денежных затруднений у нас в то время не было. Но и спать было не на чем в пустой квартире. Проблема требовала срочного урегулирования: детям на полу спать нельзя, хоть это им и нравилась. В одно прекрасное утро сестра Лена ушла на занятия в институт. Я сделала вид, что сплю. Была пятница — завтра забирать детей из сада. Лежбища должны быть. Любой ценой. В пределах шестисот рублей, Володя дал именно на мебель эти деньги, да все диваны не попадались. Но в то утро у меня было такое настроение, что сегодня или никогда. Сестре не сказала нарочно, пусть вечером удивится: «Ах, что это?!» А я скажу: «Это диван». Все именно так и получилось. Даже лучше: не один диван, а три.

 

    И еще стол, стулья и тумба для белья. Денег едва хватило расплатиться за такси. (Вот написала про мебель — и смех, и грех. Кто сегодня поверит, что я просто так поехала в магазин на Профсоюзную, купила нужное из двух румынских гарнитуров — гостиной и спальни, уплатила за все 580 рублей и наняла за двадцатку такси с грузчиком до Беговой! Мифические времена были!)

 

    Чтобы довершить полноту сюрприза, я расставила мебель так, будто она век тут стоит, а сама ушла. Лена, вернувшись из института, конечно, упала в обморок, но уже не на пол, а на новый синий диван. Увидя в окнах свет, я вернулась, насладилась Лениным потрясением. Мы поликовали и стали звонить знакомым — звать на обмывание диванов. Позвонила я и Володе. Он расспросил о мебели, хорошая ли, венгерская или румынская. «И денег хватило?» — «Тютелька в тютельку. Не осталось ни копейки, а завтра суббота — за детьми ехать».

 

    — «После спектакля заеду, привезу».

 

    Гостям мы по телефону намекнули, мол, диваны — слов нет, а вот обмыть-закусить нечем. Приехала Ольга, самый любимый наш друг, почти сестра. Откликнулся на намек Леночкин однокурсник Альберт. Остальные предпочли отложить визит до лучших времен. Альберт перед стипендией наскреб на буханку черного и две селедки. Еще был чай. Ждали Володю, двигали мебель, чтобы покрасивее стояла. Хохотали над той селедкой как сумасшедшие.

 

    Заехал Володя. Похвалил диваны. Хмыкнул неопределенно на наше веселье. Дает нам деньги — новенькую сторублевку. Или мы правда еще сторублевок тогда не видели, или просто не сумели вовремя остановиться, только Лена с Ольгой ее хвать с двух сторон: «Ой, какая красивая!» — и пополам. И Володя уехал... И Альберт сумрачно заспешил домой. Спали мы на новых диванах. Сторублевка, конечно, ни при чем. Я и обменяла ее наутро в банке.

 

    Еще была история с китобоями. Начало — еще до развода. К 1968 году Володина слава, как нам тогда казалось, достигла немыслимого масштаба, на самом же деле только-только началась. Мы уже слышали его голос то из чужих окон, то из транзисторов на улице. В соседнем магазине культтоваров висел его фотопортрет. Было радостно, особенно в театре на «Галилее» и «Пугачеве», я их почти не пропускала, и как-то неуютно: такому уровню творческого и светского успеха я никак не соответствовала. Боялась, что Володя будет меня стесняться — дети, кухня. Он, конечно, никогда не стеснялся, но что-то уже созрело в нашей общей судьбе. Володя получал горы писем. Надо сказать, что на эти письма он (и не только он) никогда не отвечал — вернее, отвечал песнями. Но пришла бандероль, в ней японские плавки, несколько пачек японской жвачки, две пустые кассеты, открытки с видом Владивостокской бухты и письмо от китобоев из флотилии «Слава». Жвачку съели дети. Плавки были хороши. Володя был тронут письмом — уходя в море на много месяцев, китобои брали с собой записи его песен и слушали, слушали. На мой немой вопрос Володя твердо сказал: нет. Отвечать — так всем. На это жизни не хватит. Значит — никому. Кассеты отошли назад — они дорогие. На свой страх и риск я кассеты отослала, попросив брата Вальку на них переписать все, что найдет из Володиных песен (у нас своего магнитофона не было), и написала им письмо, длинное и подробное. И забыла об этом, потому что подошла та самая осень 1968. А в январе 1969 у Аркаши была свинка, и болел он тяжело. Уже на Беговой — среди незаконченной мебели, среди растерявшихся от этой болезни гостей: то ли не приходить, чтобы не мешать, то ли приходить, чтобы помогать? Тут и приехали в Москву вернувшиеся из плавания китобои.

 

    Нина Максимовна адресовала их ко мне: «Володя тебе не велел писать, а раз написала — теперь вот принимай». Мне было неловко — они ехали к любимому артисту. При чем тут я, моя сестра, и больной Аркаша, и здоровый Никита? Китобои — отпускники, после 8 месяцев в море им бы на курорт, в загул, с красотками, им бы Володиных песен, а тут я со своей биографией. Но это были замечательные мужики... Они, приехав к нам на Беговую, раскрыли внушительные чемоданы и ящики, уставили нашу квартиру банками крабов, красной икры и кальмаров, принесли с базара Аркаше ведро самого лучшего, сладкого без косточек, розовато-дымчатого винограда, потому что он от боли ничего другого не мог взять в рот. Китобои строили перед его кроватью дворцы из кубиков, пели ему колыбельные песни типа «Раскинулось море широко» и рассказывали про корабли, про путину, про то, как ловят в Японии кальмаров и как солят баночную селедку. А ночевать они уходили в гостиницу «Москва»... С Володей они тоже виделись, и песни он им пел, и в театр водил, а потом, через несколько лет, был у них во Владивостоке. Даже фото такое есть: «Володя и китобой Боря Чурилин во Владивостокском порту». Приезжал Чурилин несколько раз и ко мне, когда я уже была замужем за Юрой Овчаренко.

 

 

    Воспоминания — штука коварная. Решаешь писать «как было». Но дневников я не вела. Факты и события путаются, ускользают. Раньше всего забывается плохое: ссоры, обиды, огорчения. Начинаешь вспоминать — все словно в розовом тумане: друзья, шашлык в лесу, новогодняя елка, детские улыбки на фото, букет георгинов к 1 сентября... Скорее всего память вычеркивает собственные мои ошибки, словно я была идеальная, терпеливая и добрая и страшно умная...

 

    Раз Никита что-то не то сломал, не то разбил, не то испачкал, и я заорала на него: «Скотина!» Он поднял на меня свои огромные глаза и сказал, не разжимая зубы: «Я — не скотина». Глаза цвета стальных рельсов — иссиня-серые. До сих пор, когда вспоминаю, у меня земля из-под ног уходит. Простил ли он меня тогда?! Материнская любовь — это инстинкт, а их любовь? Заслужила ли я ее?

 

    Не упустила ли это единственное в мире, самое главное, в суете повседневных забот и дел? Какой представлялась их глазам и душам наша жизнь, мне казавшаяся такой прекрасной? Чем я оправдаюсь, представ перед Всевышним?

 

    Я себя помню очень рано, лет с двух. Была война, и за всеми отрывочными маленькими событиями запомнился очень ясно общий фон тоскливой бесприютности, своей незначительности, незащищенности. То давнее, неизгладимое чувство детской одинокой тоски и беспомощности осталось во мне навсегда, оно и сейчас иногда всплывает в снах, хватает за горло душераздирающей жалостью ко всему слабому, маленькому, беззащитному — кошкам, щенятам, птенцам. Больше всего на свете я боялась, что мои дети когда-нибудь переживут подобное, боюсь и сейчас, а вдруг было в их жизни что-то похожее? А я просто не знала, не заметила? Прав был Володя, когда хотел, чтобы я всегда была дома, не работала, сидела с детьми. Но я еще опасалась, что впаду в другую крайность — оберегая и опекая их, перестараюсь, и вырастут у меня два заевшихся, самодовольных эгоиста. И, конечно, я старалась быть строгой, требовательной. У меня это плохо получалось.

 

    Весной 1970 года наступила у нас новая эра в воспитании. Среди гостей в нашей квартире появился Юра Овчаренко. Аркаша с Никитой сразу выделили его, он с ними взял очень верный тон серьезной заинтересованности. Началось с праздничного салюта. Он их не просто повел на Пушкинскую площадь, откуда хорошо видны ракеты, взлетающие в небо, а поехал с ними на Крымский мост, где ракеты запускались совсем рядом, и какие-то остатки ракет, кружочки из жести (ценнейшая вещь, почти как маленький магнитик) валились с неба прямо под ноги. Потом был проложен маршрут к площади Коммуны: Музей Вооруженных Сил, парк с каруселями и катанием на лодке и рядом Уголок Дурова. Потом было обещано (и вскоре исполнено!) увлекательнейшее занятие — разведение костров. Причем выяснилось, что у дяди Юры есть патрон, который можно, соблюдая предосторожности, положить в костер, и тогда...

 

    А потом я вышла замуж за Юрия Петровича, и он много лет нам демонстрировал способы управления детской энергией: велосипед, зимние прогулки на лыжах, бассейн «Москва», Исторический музей, зоопарк с заходом в кинотеатр «Баррикады», лазание по руинам в Царицынском парке, собирание грибов, коллективные генеральные уборки квартиры — как это все было необходимо! И как вовремя...

 

    Лето 1972 началось у нас рано и смешно. В апреле Аркаша слегка устал учиться: в нем как березовый сок бродила и клокотала стихийная энергия. Носясь по школьному коридору, он сшиб с ног (буквально, а не переносно!) директора школы. Летя в те же дни школьным двором, приземлился на дне неплотно закрытого колодца. Директор школы Н. К. Сысоева, человек уникальной судьбы и легкого характера, сказала мне: «Вези детей в деревню. Считай, что каникулы начались на месяц раньше». И нам удалось снять дачу на окраине Тарусы.

 

    (Окончание следует)

 

    Журнал «Сельская молодежь», № 3, 1991 г.

 

    Окончание. Начало в № 1–2, 1991 г.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

Фото Елены ЩЕРБИНОВСКОЙ. 1965 год. Публикуется впервые.

 

   Большую часть своей жизни я нахожусь в цейтноте: все время боюсь опоздать. И дело не в том, что часто опаздываю, а в том, что, второпях стремясь к чему-то, я мало что замечаю вокруг себя. Бегом-бегом, скорей-скорей — к чему-то вперед. А что сейчас, сию минуту — то я осознаю потом, когда оно станет воспоминанием. Иногда это бывало почти сознательно: «Сердце будущим живет, настоящее уныло, все не вечно, все пройдет. Что пройдет, то станет мило». И как же эта привычка жить завтрашней радостью меня всегда держала на плаву! И ведь бралась же откуда-то ничем не замутненная убежденность, что все будет хорошо, что наступит спокойное, ясное, неторопливое утро — и тогда я все и всех вспомню...

 

    Сердце будущим живет! И ведь что замечательно — каждый раз именно так и получалось. 1962, 1963, 1964, 1965-й — бегом, бегом, закусив губу, точно по длинной лестнице вверх — и оно наступило: долгожданное, обетованное утро зимнее! Все плохое осталось (в оригинале: сталось. — Ред. сайта «Один факт».) позади: не забытое, не вычеркнутое, но пройденное, пережитое. И уже не второпях, а протяжно, полновесно, многоцветно и многозвучно разворачивается передо мной страница за страницей любимая книга — жизнь — с обещанным счастливым эпилогом — плохой конец заранее отброшен: он должен, должен, должен быть хорошим!

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.   Зима 1966-го. Володя сыграл Галилея. Все предыдущие роли в Таганке были хороши — и сами по себе, и еще как обещание Настоящей Роли. Вершины. Он рубил ступени. Чтобы выйти на эту вершину, кроме актерского труда, нужно было преодолеть еще один очень крутой подъем, оставить позади очень страшную трещину — надо было перестать пить. В этом преодолении сложилось многое — Володино усилие воли, помощь врачей, вера и желание близких. Больше всех, наверное,— требовательная любовь Юрия Петровича Любимова: Володя совершал свое восхождение не в одиночку, это было восхождение любимовского театра. Володина беда была общая беда театра, Володина победа — победа общая. Какая победа, какая была премьера!

 

    Роль Галилея была Настоящая Роль. И жизнь изменилась — дети перестали болеть всерьез — так, по мелочам,— иногда короткая простуда, иногда шишки и царапины. Был хороший детский сад, новогодние елки, первомайские салюты, цветы на Володиных спектаклях, замечательные друзья, новые книги Стругацких, новые Володины песни. Был понедельник, когда я отвозила мальчиков в сад и всю дорогу им читала или рассказывала, и по дороге мы обязательно покупали пирожные эклеры, которые продавались на Казанском вокзале... Были субботы, когда с утра мы с Ниной Максимовной готовили вместе обед и вылизывали квартиру, а потом я ехала за детьми, и тут уже они мне всю дорогу рассказывали про своих друзей, про свои проделки, игры, про большого серого кролика, который жил в саду. Будь он неладен, этот кролик, — однажды пришлось его взять из детского сада домой, он украсил нам выходные дни!

 

    Счастье пересказать нельзя, у него нет сюжета, есть только хронология, не пересказ, а перечисление: Володя, Аркаша, Никита, сестра Лена. Зима, весна, лето, осень. Керенский, Маяковский, Галилей, Хлопуша. Гена Шпаликов, Миша Анчаров, Веня Смехов, Валерка Золотухин... А на спектаклях я очень много плакала — как будто уже не боялась расслабиться, выплакивала все то, что сдерживалось за всю минувшую черную зебрину полосу. Вспоминать — не больно. Слезы были легкие. Одно плохо — счастье эгоистично. Я, видно, так никогда и не узнаю: был ли в эти годы Володя счастлив?

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.    Лето 1972-го. Володя уже давно другой жизнью живет... В то лето мне исполнилось тридцать три года. Была Таруса: мы вдосталь глотнули короткую майскую пору бурного цветения ландышей, ночной фиалки, черемухи. Мы поели земляники, насолили грибов, купались в Оке, перечитали массу книг. Жизнь несомненно и определенно выправилась: наконец-то мирное и стабильное ощущалось в нашем быте, установились маленькие семейные традиции и привычки из области воскресного досуга и кулинарных рецептов, явился семейный фотоальбом. Но так же как в полосу трудную знаешь, что наступит мирное утро, так и в радости есть не то что страх или ожидание, скорее чувство реальности: все не вечно, все пройдет. Минует детство, мальчики станут большими, и уйдет из моей жизни самое светлое и интересное. Не умом, а инстинктом я уверилась, что именно нам нужно. И на последние дни Юриного отпуска, оставив в Тарусе мою маму с ребятами, мы с мужем Юрой вдвоем с палаткой в рюкзаках, пешком пошли в Ясную Поляну.

 

    Я очень люблю Толстого. Эта любовь — давняя семейная традиция. Мои деды, прадеды — и даже глубже — рождались и жили в станице Старогладковской. Это те самые терские или гребенские казаки, что в толстовской повести «Казаки». Среди моих предков — духоборы-начетчики, сидевшие в острогах за свою веру. Генералы. Георгиевские кавалеры. Кое-кто уезжал в Москву учиться, становились юристами и врачами. Я этой родословной по отцовской линии всегда гордилась. Но и со стороны мамы тоже есть своеобразная толстовская ниточка. Бабушка моя, мамина мать, та, что читала вслух и знала народные приметы и латинские названия растений и насекомых, — дочь генерала Рудакова. По этой линии тоже есть и георгиевские кавалеры, и флотоводцы, и даже архангелогородские купцы-поморы. Так вот, эта бабушка, красивая, образованная, талантливая, очень рано, 17 лет, выданная замуж за блестящего офицера, в 27 лет рассталась с мужем по неизвестной мне причине и примкнула к одной из толстовских московских коммун. Там за два года выучилась множеству совсем вроде бы не дворянских ремесел: шила одежду, тачала сапоги и дамские туфли, валяла валенки и фетровые шляпы, коптила окорока, доила коров, печатала на машинке, знала и гончарную работу, и стеклодувную, и уж такую мелочь, как лошадей запрягать, печи класть (русские и голландки!), дымоходы чистить, колбасы набивать — на странице места не хватит все перечислить. Естественно, что при этом все написанное Толстым она знала досконально. Но через два года судьба ее повернула опять очень резко. Ее брат Владимир Рудаков, молодой офицер и спортсмен (он был голкипером в одной из первых русских футбольных команд), застрелился от любви. И бабушка оставила толстовство, вернувшись к своим родным, и горе пережить, и чтобы помочь вырастить младших братьев и сестер — их было девять. В коммуну она не вернулась, но любовь к Толстому осталась и мне передалась.

 

    Мы с мужем пришли в Ясную Поляну, когда музей был закрыт на выходные дни. Два дня прожили в палатке. Было время сенокоса. Я читала Юрке вслух взятую с собой «Анну Каренину», эпизоды левинского сенокоса. И мне все казалось, что и Левин где-то здесь рядом косит, и бабушка мое чтение слушает, и сам Лев Николаевич идет между молодых елочек к любимой скамейке. А на третий день музей открылся, и в знаменитом кабинете, где над столом за книжной полкой фоторепродукция Сикстинской мадонны, я прикоснулась к тому кожаному дивану, на котором и сам Толстой, и дети его родились, и попросила Бога, чтобы послал мне третьего ребенка — дочку. Следующей весной в страстной четверг у Никиты и Аркаши появилась сестра Серафима Юрьевна.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии). Журнал «Сельская молодежь», №№ 1–3, 1991 г.; Людмила Абрамова «ДЕТИ ВЫСОЦКОГО», публикацию подготовила С. Воскобойникова. Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район.

 

    Сыновья наши — народ покладистый и между собой большие друзья. И всегда были дружны. Но и дрались! Меня это приводило в отчаяние — когда дрались, когда дразнили друг друга. Но ведь и мы, в свое счастливое детское времечко, с братом Валькой дрались по-черному: и ногами, и когтями, и за волосы... Но когда появилась у нас Симочка, настал для меня, не только для меня, конечно, удивительный, почти неправдоподобный счастливый мир. Самое главное, что, хотя забот в доме прибавилось, это не вызвало у ребят ни раздражения, ни ревности. И гуляли с ней, и таскали на руках, и пели песни, и пеленали даже, и хохотали над ее первыми словечками. Аркадий лихо управлялся со стиральной машиной, и в магазины ходил, и на молочную кухню за кефиром. И я наслаждалась Симочкиным спокойным нравом, вспоминала, как страшно трудно было со старшими — тесно, стиральной машины не было, сама я ничего не умела. Нина Максимовна считала Симу своей внучкой, носила ей гостинцы. На работе, под стеклом ее рабочего стола, рядом с Аркашиной и Никитиной лежала у нее и Симина фотография. И Сима считала, что баба Нина ее бабушка, раз она бабушка ее братьев. А братья звали Юрку папой. Володя к нам часто приходил, когда был в Москве, Сима кричала: «Бабы Нинин Вовочка пришел!» Она знала, что он сын Нины Максимовны. Она любила бабы Нининого Вовочку. Вот только не знала, что он отец Аркаши и Никиты. И не знала, что он знаменитый артист, певец и поэт. Долго не знала. И Володя с горечью и гордостью говорил, что есть хоть один человек на свете, который его любит не за славу, не за «мерседес» и не за талант, не по родству даже, а за него самого. Как я в шестидесятые годы.

 

   Баскетбол Никитин на время заслонил для него все остальное — детские игры, увлечение домашним театром, даже семейные праздники. И домашнее чтение вслух отступило перед ежедневными тренировками. У Аркаши был планетарий, была астрономия с ежегодными дипломами на олимпиадах. Но Аркаша мог прогулять планетарский кружок, мог залениться, сочиняя реферат по каким-нибудь коллапсирующим звездам, — то проболтается с одноклассниками на улице, то увлечется химическими опытами (еще то было увлечение, его лучше не вспоминать!), то просидит вечер с любимым гостем — моим другом художником Геночкой Калиновским. У Никиты были и друзья, и учился в школе он гораздо лучше Аркадия, ровнее, серьезнее, и дома он умел нас всех поражать и лаконичным юмором, и редкой у мальчишек деликатностью. И читал он много — но никогда не пропускал тренировок, они были не физической нагрузкой, а особенной формой духовной жизни. Еще имело значение, что это баскетбол, это команда, школа олимпийского резерва. Они хорошо играли. Летом уезжали в лагеря, а мы приезжали навещать.

 

    Меньше всего в продолжение Никитиного детства я думала, что он станет актером. То есть, если честно вспоминать, я о профессии для Никиты вообще не загадывала, не беспокоилась, а только о его взрослом характере, о человеческой судьбе. И при этом, как к красивому лицу любая одежда пойдет, так к Никитиному характеру подходила любая профессия, но страшновато было (и сейчас страшно) — такой характер — к легкой ли судьбе? Максимализм, замкнутость (он в отца, тайна Володиного темперамента в айсберговом преобладании невидимого накала над внешним проявлением), гордость — все это не сулит бестревожной жизни.

 

    Профессию он выбрал сам. Когда выбрал, не знаю. Сказал — уже в десятом классе, когда Володи не стало. Обсуждения не было. Только в деталях — куда и когда поступать, с кем посоветоваться о репертуаре для вступительных экзаменов. После десятого класса он пошел работать на завод и готовился к поступлению — исправлял недостатки дикции, готовил репертуар. Еще продолжался баскетбол, почти ежедневные тренировки, ежедневные игры, но это уже было — сто дней после детства. Летом 1982 года он поступил в школу-студию МХАТ, где не только стены, но многие педагоги помнили хорошо студенческие годы его отца.

 

    Я никогда не хотела, чтобы наши сыновья выбрали себе профессии в искусстве, потому что боялась за них. Дети великого артиста заранее обречены на постоянное сравнение с ним, на некоторую «гонку за лидером». Как я мечтала, что Аркаша станет астрономом! И ведь он сам так увлекался физикой и математикой, так любил астрономический кружок в планетарии. Это продолжалось много лет. Какие замечательные книги мы с ним собрали, какие он рефераты писал... И все-таки это оказалось своеобразным приложением к фантастике Стругацких, все-таки каждый реферат заканчивался перечитыванием наизусть знакомых любимых страниц из «Пикника на обочине» или «Отеля у «Погибшего альпиниста».

 

    Заканчивая школу весной 1980 года, он готовился поступать в физико-технический институт. Сдал туда экзамены. Ждал зачисления. Он надеялся. Я — нет. Я знала, что физтех в Долгопрудном — это сплошные «почтовые ящики», космос, военная промышленность, военные тайны. Я знала, что отцовская фамилия там будет непреодолимой преградой. А Аркаша еще и не комсомолец, для 1980 года это уж вообще предел. Разве что чудо. Но чудес не бывает. Зачисление было 25 июля. Рано утром Аркаша уехал в Долгопрудный. Он не нашел своей фамилии в списках зачисленных. Его не приняли по тем самым соображениям — отец связан с заграницей... Аркаша потом передал документы в МГУ, поступил на факультет вычислительной математики, увлекся программированием. Страшно быстро остыл, бросил учение, стал писать стихи, сдал в «Букинист» астрономическую библиотеку... Как говорится, от судьбы не уйдешь. Володин друг Вадим Иванович Туманов взял тогда над ним шефство, принял в золотопромышленную артель, увез на Урал.

 

    Два сезона в артели, математика, семейные предания о бравых предках, воспоминания — все это к 1984 году сложилось в повесть, которую вместе с пачкой своих стихов отдал Аркаша на конкурс сценарного факультета института кинематографии. Поступлением во ВГИК окончилось Аркашино детство.

 

    Когда Володя бывал у нас в семидесятые годы, он рассказывал о работе, о спектаклях, которые шли в Таганке, о съемках, о своих путешествиях, но о его личной жизни мы не говорили никогда. Я замечала, что он изменился. Пропала смешливость, прошел восторженный интерес к науке, прошла любовь к фантастике. Зато он много говорил о живописи. Больше всего — о Дали. Он стал читать Флоренского, Розанова, Бердяева — приносил их мне, я-то их знала только понаслышке. Восхищался платоновским «Чевенгуром», заставил меня прочитать, вернее, перечитать «Котлован», огорчился, что мне Платонов не нравится. А мне не Платонов, мне Володина мрачность не нравилась. Я как бы боялась Платонова. Как иногда боишься предсказаний судьбы, страшных снов, роковых диагнозов — лучше не знать. А Володя знал. И это знание плохого конца читалось в его тяжелом взгляде, в неожиданных паузах среди разговора, в коротком, обрывающемся смехе. Оживлялся он, когда рассказывал про чей-то успех: «Нет, ты должна посмотреть! До Валерки так никто не играл Трофимова! Это провальная роль, ее вообще нельзя сыграть (это о «Вишневом саде»). Текст мешает, его страшно много. Ты обязательно посмотри — он потрясающе мимо текста играет, мол, не в этом дело...»

 

    «Вишневый сад» я посмотрела, хотя вообще старалась не ходить в Таганку, чтобы слишком сильным впечатлением не нарушать свою устоявшуюся мирную жизнь. Золотухин был действительно удивительно интересен в Трофимове. Еще Володя любил рассказывать, как Ваня Бортник играет в «Ревизской сказке» Коробочку.

 

    В те годы часто возникали жуткие слухи — то, что Володя разбился насмерть в своем «мерседесе», то, что покончил с собой, то, что его уволили из театра, то, чаще всего, что он решил стать эмигрантом... Я пугалась, верила, потом перестала верить... Но не только у меня — у многих было предчувствие: вот-вот случится. Поэтому слухи эти так быстро облетали Москву. Говорили, что он пьет. Говорили, что ищет смерти, гоняя на машине. Говорили, что он исписался, что нет новых песен, что хочет уйти из театра... Но уж столько лет, столько раз говорили... Все равно это было неожиданно: смерть. Во всей своей громадной непоправимости. Смерть. Так мы все перед ней и остановились. Ничего не поняв. Никакие слухи, ни предчувствия, ни знание — ничто не может к этому подготовить. Смерть нельзя понять.

 

    25 июля 1980-го. Мы с Никитой были у моей мамы — смотрели по телевизору что-то олимпийское. Ждали Аркашу с физтеха — его не было. Не дождались, пошли домой. Еще из лифта был слышен телефонный звонок — я думала, это Аркаша, схватила трубку. Володя умер. Уже вся Москва знает. Он умер перед рассветом. В сутолоке лиц, слов, встреч в эти дни проступило самое главное: это была огромная Смерть, ее хватило на всех, потому что его Жизнь была огромная. И еще одно: горе объединяет, все были вместе. Но «сердце рвется пополам, ты повернул глаза зрачками в душу». Вот этот взгляд в собственную душу. Каждый — в свою. Каждый один на один с непостижимой тайной жизни и смерти. Со своими воспоминаниями. Страшно! И хочется быть с людьми, говорить. Преодолеть это одиночество. Много-много людей, с кем-то я встретилась впервые, кого-то не видела лет десять...

 

    «Я вернулся в театр»,— сказал Колечка Губенко.

 

    Седой Валя Никулин. Седой Жора Епифанцев. Совершенно седой Володя Акимов сказал: «Пойдем, тебя Марина зовет». «Люся, сестра...» — сказала Марина. У Артура Макарова лицо от напряжения казалось свирепым. Я плохо запомнила, что было в эти дни. Только лица.

 

    Все спрашивали о сыновьях, как они. Я не знаю, как они. Я и сейчас этого не знаю, что они тогда чувствовали. Наверное, так же, как я, смотрели на лица. Наверно, так же, как все, смотрели в себя, в свою душу. Может быть, пытались понять, чем Володя был в их судьбе. Может быть, думали о том, как мало знали его. Очевидно, чувствовали себя чужими среди малознакомых людей. Очевидно, всеобщее внимание и сочувствие им были очень тяжелы. Я ничем не могла им помочь! Ребята должны были сами пережить и осмыслить все, что свалилось на них. И если для меня время, остановившееся в ту минуту, когда я услышала по телефону: «Володя умер!» — как бы шло назад, уносило меня в прошлое, то им часы стремительно отсчитывали взрослость. Сквозь всю сумятицу чувств, сквозь отчаянную растерянность и одиночество я видела, что их уносит от меня, от моей любви, от детства, которое мне так дорого, дороже всего на свете. Нас несет в разные стороны. Где они? Что будет с нами? Вернется ли незаменимое счастье родства, понимания с полуслова, без слов? Потеряю ли я их, как потеряла Володю? И где-то на дне души теплилась почти неосознанная мысль о дочке, о Симочке. Она у меня есть! Она была далеко в это время — они с Юрой отдыхали в Крыму. Но она — моя, со мной. Все вернулось. Смерть не все возьмет. Свое возьмет.

 

    Где кончается детство, там кончаются мои родительские права на воспоминания о них. Да, я завидую тем мамам, у которых дети — просто их дети, не дети Родины, не дети великого поэта — просто мальчики и девочки. Поделив отцовские способности, отпущенные им в наследство, подарив мне неистощимую радость быть их мамой, бояться за них, восхищаться ими, ждать их, говорить о них, — они живут своей жизнью. И эта жизнь — взрослая, самостоятельная — уже не глава из Володиной биографии. Они должны и имеют право строить ее сами и говорить (если захотят) об этой своей жизни и о своей работе сами. Все еще впереди. Каких детей мне Бог дал! Невероятно — такие все трое разные и такие прекрасные. И какое счастье, что очень многое из того, что я люблю, что дорого мне, — любят и они. Сима любит японские стихи и философию. Никита не просто любит таировскую традицию в театре, но и продолжает эту чудную эстетику в своем Московском маленьком театре, особенно в спектакле по пьесе Николаи — это прекрасное зрелище в стиле комедии дель арте. Аркадий, сценарист и писатель — любит «Анну Каренину» и семейные легенды, и он когда-нибудь напишет длинную и прекрасную сагу о нашей семье, о всех наших предках, и об отце, и обо мне. И всегда как незаслуженная награда, как чудо действовала на меня их ответная радость — когда оказывается, что они тоже без меня скучали. Я отдаю им себя на суд с волнением, но без страха — пусть судят справедливо. Я прожила прекрасную жизнь. Прекрасную и счастливую. Благослови, Господи, моих ребят — они в трудное время стали взрослыми, их поколению еще много достанется и увидеть и вынести.

 

 

    Публикацию подготовила С. ВОСКОБОЙНИКОВА.

 

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::