Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[08.08.1991]   ПОНЯТЬ И НЕ ШУТИТЬ

«Собеседник», № 32, 1991 г.

 

Рубрика: ВЗЛЕТНАЯ ПОЛОСА

 

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. «Собеседник», 8 августа, 1991 г. Сергей Смирнов: «Понять и не шутить». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.Понять и не шутить

Разговор с завхозом в присутствии сантехника

 

 

   Завхоз — он и в Союзе писателей завхоз. Он обязан следить за тем, чтобы в «конторе» не текли трубы, не перегорали лампочки и весело журчала вода в писательском унитазе. Он вспыльчив (я не пишу раним — он не юноша), может далеко послать и крепко двинуть. Но когда «молодые и талантливые» приходят к нему за советом, он не стесняется давать наставления, ремонтируя что-нибудь из своего хозяйства.

 

   Можно по-разному относиться к тому, что его называют «вторым Высоцким»: то ли считать это за честь, то ли за упрек в подражательстве? Так или иначе Сергей СЕМЯННИКОВ — личность неординарная. Когда два полярных издания «Литературная газета» и «Молодая гвардия» присуждают ему лауреатство — это уже говорит о многом. А если в аннотации к стихам пишут «уральский поэт» — это уже признание. Даже в сорок лет это уже немало.

 

   В любой компании ему сразу суют в руки гитару: «Пой!» (Упрашивать его не надо, он всегда в настроении, всегда «в голосе».) Так что побеседовать по душам наедине прежде не удавалось. Но вот однажды мы выбрали время, купили канистру пива и хорошо посидели в его новой квартире. Правда, и на сей раз уединиться не удалось — «на голос» зашел сантехник Саша, который по мере осушения сосуда все чаще комментировал мое интервью.

 

   — В 20 лет я прочитал в «Юности» повесть, которая, как оказалось, была написана моим сверстником. И... ужаснулся: а что же я? В начале 80-х появилась целая когорта одаренных детей, помнишь Нику Турбину? Ее «взрослые» стихи меня просто раздавили, казалось, все потеряно, начинать уже поздно. А как это начиналось у тебя, в какое время?

 

   — Я начал писать в «одиночке». В армии вступился за земляка, пустил в ход нож — «их было восемь»... Жутко, больно, с кем-то хотелось поговорить, взялся за карандаш. В камере был сквозной «волчок». В него я и орал свои стихи, надеясь быть услышанным соседями по гауптвахте. Так что первыми моими слушателями были люди из «спецконтингента». Впрочем, это были и не стихи вовсе — так, подражательство. Потом все это забросил. Но в лагере стал книги почитывать, тяга к литературе появилась...

 

   — Мне кажется, что тюрьма — не самые лучшие университеты для молодого человека. Другое дело «политические»; как правило, они попадали в «зону» с большим культурным багажом, со сложившимся мировоззрением. И если человек не «ломался», он выходил на свободу окрепшим и закаленным физически и духовно. Но когда в уголовный мир попадает парень, успевший похулиганить и побеспризорничать, надежды мало...

 

   — Все зависит от человека. Уж если дана ему Богом голова на плечах, он останется человеком в любой ситуации. При любых обстоятельствах. Мы в «зоне» работали в литейке по десять часов. Работа адская, условия скотские. После смены нас вели на помывку. Не мытье, а сплошное издевательство: на одну лейку — 50 человек. В первую очередь мылись блатные, те, кто, по сути дела, и не работал. Затем те, кто пошустрее. Остальные падали на шконки прямо в одежде. Через два-три дня у них постели блестели от грязи, как кирзовый сапог. Я же, честное слово, не мог лечь в постель, пока не вычищу грязь из-под последнего ногтя. Вот так... Иной раз трудно сохранить человеческое лицо, но и найти себя не менее сложно; когда лагерь выплюнул меня в жизнь, я долго искал занятие рукам и голове. Окончил курсы шоферов, плотничал, слесарил, окончил радиотехникум. Я думаю, что поэту нужно знать какое-то ремесло, и даже не одно. Через ремесло он познает жизнь. Не хвалюсь, но, мне кажется, я мог найти общий язык хоть с дворником, хоть с министром. Любое общение обогащает, если ты ставишь задачей понять человека. Когда голова думает, не остывает сердце.

 

   Сантехник Саша: Сергей прав. Я читал его книгу, правда, не до конца. Времени, знаешь ли, не хватает... Так вот — он знает жизнь. Мы с ним, бывало, выпьем, и не просто «наберемся». Мне есть что ему рассказать, а ему мне. Я Сергею, бывало, такое про нашего брата расскажу! А без знания дела как правду напишешь?

 

   — Пять лет во мне что-то копилось, ну... как в аккумуляторе. А потом наступила «разрядка». Написав первые десять стихотворений, я почувствовал потребность выступить — неважно где и перед кем. Тщеславие? Да, но это было нормальное, здоровое чувство. И не только это: можно было бы обивать пороги редакций, но мне была нужна обратная связь, живая реакция. В то время я занимался ремонтом медтехники; дай, думаю, выступлю в больнице. В профкоме меня встретили, мягко говоря, с удивлением: «Слушай, парень, а у тебя все в порядке?» — «А что, похож на идиота?» — «Да вроде бы нет... Ладно, валяй в красный уголок!» А там — три человека. Два старичка и парень с загипсованной ногой — он ждал, пока гипс схватится, а старичков уже ноги не носили. Я часа три читал стихи, спорил, старички кипятились: «Что это ты все обличаешь? Мы что, жизнь не так прожили? Писал бы лучше о природе...» А мне хотелось изменить мир. Хотелось соучастия в чьей-то судьбе, хотелось лечить словом. Наш мир болен, и «стихотерапия» — одно из лекарств, которое может сделать его здоровым.

 

   — Сергей, кто был твоим учителем?

 

   — Особо почитаю Николая Тряпкина. Как-то сидели мы с ним ночь, и все стало ясно: вот моя цель, вот мой порог... Нет в нем никакой фальши, чистый и светлый человек, как и поэзия его. Немудреные стихи, но стоит погрузиться — словно в тихую реку с глубоким омутом вошел. Еще могу назвать Есенина, Евтушенко, Рубцова, Кузнецова. Правда, на Евтушенко я долго обижался.

 

   — ?

 

   — Как-то по простоте душевной решил зайти в номер гостиницы, где он жил. Стучу: «Кто там?» Отвечаю: «Свои!» Открывает: «Что надо?» Я говорю: «У нас на Урале через порог не разговаривают!» Он дверью хлопнул — чуть нос не обрезал! Так меня еще никто не унижал. Ну, думаю, если я когда-нибудь перед кем-то дверь захлопну — застрелюсь. Кровную обиду затаил. А потом его понял. Однажды на ночь глядя зашли ко мне трое: мы, мол, проездом, хотим о твоих стихах поговорить. Я к таким визитам привык, но что-то неладное почуял. Так и случилось. Вот посмотри, шрамы: два удара ножом в легкое и один — выше сердца. Оказалось, опасное это дело — перед каждым душу распахивать.

 

   — Прежде поэты гибли на дуэлях, но тогда, по крайней мере, шансы были равны. В наше время стали стрелять в журналистов: кинокамера против «калашникова» — здесь пули летят в одну сторону. Но и сами журналисты разделились на «наших» и «ненаших», и борьба эта, не дай Бог, может обернуться еще большей кровью. Ненависть — страшное оружие!

 

  — Ты прав, сейчас особенно четко видно, кто какую позицию занимает, достаточно взглянуть, кто при каком журнале кормится. Примкнуть к определенному лагерю выгодно, как-никак коллектив, он поддержит, поможет взойти на вершину, вот какую — другой вопрос. Я придерживаюсь мнения: поэт должен быть вне политики, у него одна позиция — мировоззренческая. Сейчас особенно важно не дуть на пламя. Примирение — вот к чему надо стремиться. (Прости, я, наверное, чересчур декларативен?) Взять реку: у нее два берега — левый и правый, но под толщей воды есть русло, которое их соединяет. Так и поэт. У Сименона (я его книги, честно сказать, не люблю) есть девиз: «Понять и не судить!» Это и мое кредо.

 

   А слово — действительно страшная штука. И хотя поэты не собирают тысячные залы, как это было во время «оттепели», их влияние по-прежнему огромно. Есть и у литераторов свои фанаты. Я это почувствовал на своей шкуре...

 

   Сантехник Саша: Если владеешь словом, всех в свою веру обратить можно. Знал я одного архитектора, что занимался реконструкцией храмов. Высшее образование имел, а может быть, два — черт его знает! Так вот, пока он при церкви крутился, так от попов сладких речей и наслушался. Не знаю, крестился или нет, но детей в церковь водит. С высшим образованием, а не устоял!

 

   — Сергей, в «Заносчивых стихах» ты писал: «Я — поэт провинциальный. Я — поэт принципиальный! Не сменяю я Челябинск на какую-то Москву. Не зовите, не поеду...», но ведь ездил и в салонах пел, не так ли?

 

   — Было. Ну, а кто не ездил? Что там ни говори, а в Москве сбивались наши «литературные сливки», вот и мне хотелось узнать, каков я на вкус. Двери в редакции центральных изданий мне открыл опять-таки Тряпкин. Как-то в «Литературке» попросили его принести что-нибудь «свеженькое». А он порекомендовал меня. Там меня встретили по-домашнему, без столичного снобизма. А потом раз — звание лауреата, причем в компании с кем-то из «великих» — от радости даже забыл, каюсь! В том же 1988 году напечатался в «Молодой гвардии», там меня основательно «подредактировали», хотел было ругательное письмо отправить, а тут премия! После того как получил звание лауреата, мне на родном Урале, признаюсь, дышать стало легче. Хотя все это суета...

 

   И в салонах пел. Притащили к какому-то академику, не квартира — вокзал, шесть комнат, снуют эстетствующие мальчики и девочки, но в основном народ собрался солидный — элита. Я пою — «народ безмолвствует», только после пятой-шестой песни чувствую — пронимает. Потом подсаживается ко мне седой метр: «Ты, Сергей, не обижайся — вот на этом же самом пуфике Высоцкий сидел!» Оказалось, что не только он, но и другие известные личности здесь выступали. Тут-то я понял, какой экзамен пришлось выдержать.

 

   А вот жить в Москве я действительно не хочу.

 

   — Говорят, что ты поешь «под Высоцкого»...

 

   Сантехник Саша: Когда Сергей его песни поет — я балдею. Ну один к одному!

 

   — А по-иному, мне кажется, и нельзя. Попробуете спеть «Коней» без надрыва — что останется? Одни копыта... И если есть в моих песнях что-то схожее, так это сходство поэтических натур. Я ведь и зову их стилизациями. Голос похожий? Какой уж есть. Пою для друзей, для себя, пою на концертах.

 

   — Творчество — дело интимное. Однако, например, во время рождения новой книги у авторского алькова стоит целая группа людей — редактор, рецензент, цензор... Опека над творчеством доходила до абсурда. Помнишь, кто-то сказал: «Мы не против интимности, но вокруг должен стоять коллектив». Ты всегда стремился быть независимым. Ну и как, получилось?

 

   — Да, стремился. Вот и первую книжку стихов «Время есть...» издал на свои средства, зато она получилась такой, какой я хотел — от содержания до оформления. Однако жизнь поставила меня на колени, в нашей стране почти невозможно нормально существовать (я имею в виду в бытовом плане) вне какой-то структуры, без определенного статуса. Кто я такой? Пусть дважды лауреат, но... завхоз. А ведь у меня, кроме всего прочего, есть обязанности перед семьей Жили мы возле одного из самых вредных заводов, и сын маялся по больницам. Так что рассчитывать на льготы я мог, только будучи членом Союза писателей...

 

   — Который ты неоднократно поругивал...

 

   — Я ругал систему, а не людей, это во-первых. А во-вторых, став «поэтом в законе», я не собираюсь отказываться от своих принципов. Этого мне не простят ни читатели, ни друзья, ни я сам.

 

   Сантехник Саша: Завязывайте, мужики,— пиво кончилось!

 

 

   Сергей Смирнов.

   Челябинск.

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::