Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[20.01.1989]   ВЛАДИМИР, или ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Газета «Книжное обозрение», 20 января, 1989 г.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии и др.). Газета «Книжное обозрение», № 3, 20 января 1989 г. «ВЛАДИМИР, ИЛИ ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ». Сайт универсальной городской газеты «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор», г. Одинцово, Одинцовский район. Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова. 

 

    Владимир, или Прерванный полет

 

    25 января, в день рождения Владимира Высоцкого, издательство «Прогресс» проводит представление книги Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет» (перевод с французского М. Влади и Ю. Абдуловой). Публикуем ее фрагменты.

 

    ...Единственный поэт, портрет которого стоит у тебя на столе, это Пушкин. Единственные книги, которые ты хранишь и время от времени перечитываешь, это книги Пушкина. Единственный человек, которого ты цитируешь наизусть, — это Пушкин. Единственный музей, в котором ты бываешь, — это музей Пушкина. Единственный памятник, к которому ты приносишь цветы, это памятник Пушкину. Единственная посмертная маска, которую ты держишь у себя на столе, это маска Пушкина.

 

    Твоя последняя роль Дон Гуан в «Каменном госте». Ты говоришь, что Пушкин один вмещает в себя все русское Возрождение. Он мученик, как и ты, тебе известна каждая подробность его жизни, ты любишь людей, которые его любили, ты ненавидишь тех, кто делал ему зло, ты оплакиваешь его смерть, как будто он погиб совсем недавно. Если воспользоваться словами Булгакова, ты носишь его в себе...

 

    Когда небо розовеет, позолоченные купола церквей вырисовываются на нем китайскими тенями и легкий туман поднимается над рекой, ты любишь побродить по городу. Тепло одевшись, мы собираемся пройтись по бульварам, поклониться Пушкину. Мы гуляем по аллеям, обрамленным по обе стороны небольшими старинными особняками пастельных тонов и восхитительными коваными решетками.

 

 

* * *

 

    Иногда мы идем на дачу к Пастернаку. Здесь нас принимает Бриджит Анжерер молодая французская пианистка, ученица хозяина дома, Станислава Нейгауза, твоего собрата по саморазрушению. Этот дом хранит в себе сокровища ослепительной и трагической эпохи двадцатых — тридцатых годов. Мы вместе идем на Переделкинское кладбище поклониться могиле Пастернака. Он так и не сдался, его профиль на барельефе выражает гордость и решимость, которые были присущи ему всю жизнь.

 

    Потом мы делаем крюк через заваленную всяким хламом, но уютную дачу Беллы Ахмадулиной. Атмосфера здесь совершенно иная. Чувствуется, что внешний вид дома не имеет никакого значения для хозяев. Мебель здесь совершенно случайная, чистота сомнительная. Кошки и собаки играют прямо на кроватях с детьми поэтессы. На стене прикноплена немного скрючившаяся фотография это двое очень близких друзей: Булат Окуджава в черном костюме и его жена с начесом и в короткой юбке. Как говорит Булат: «Это когда мы были старыми, в шестидесятом!» Булатик, как мы между собой его называем, — твой «первый в связке». Он первым нарвался на неприятности автора-композитора и исполнителя, профессии, которая не являлась таковой в СССР. Он был одним из немногих, кто всегда тебя поддерживал и защищал.

 

    Когда мы не находим Беллу, старая бабка, которая сидит с детьми, импровизирует обед из того немногого, что у нее есть. Мы едим все вместе дети и взрослые, кошки и собаки. Получается очень вкусно. Если Белла дома, все затихает и лишь только слушает. Звучит ее неподражаемый голос, бледное трагическое лицо поднято к небу, шея напряжена, вены как будто готовы лопнуть это и боль, и гнев, и любовь.

 

 

* * *

 

    ...У нас назначена встреча с Иосифом Бродским одним из твоих любимых русских поэтов. Мы встречаемся в маленьком кафе в Гринвич-Виллидж. Сидя за чашкой чая, вы беседуете обо всем на свете. Ты читаешь Бродскому свои последние стихи, он очень серьезно слушает тебя. Потом мы идем гулять по улицам. Он любит эту часть Нью-Йорка, где живет уже много лет.

 

    Продолжая разговор, мы приходим в малюсенькую квартирку, битком забитую книгами, настоящую берлогу поэта. Он готовит для нас невероятный обед на восточный манер и читает написанные по-английски стихи. Перед тем как нам уходить, он пишет тебе посвящение на своей последней книге стихов. От волнения мы не можем вымолвить ни слова. Впервые в жизни настоящий большой поэт признал тебя за равного.

 

    Сколько же лет ты ждал этого? Ты всегда считался автором-исполнителем в лучшем случае, бардом, менестрелем. Но о твоей причастности к поэзии просто не было речи. Официальные поэты Евтушенко и Вознесенский с удовольствием общаются с тобой, но снисходительно улыбаются, когда ты приносишь им свои стихи: «Не стоит рифмовать «кричу-торчу». Много раз они забирали с собой твои стихи, обещали их напечатать, но так ничего и не сделали.

 

    Не имея необходимого количества напечатанных строчек, ты никогда не сможешь стать членом Союза писателей. А это, кроме почета, дало бы тебе массу преимуществ: внеочередное получение квартиры с рабочим кабинетом, льготы для организации поэтических вечеров, путевки в многочисленные дома творчества, где можно за очень умеренную плату жить месяцами в прекрасных условиях, а главное — ты получал бы визы для участия в концертах за рубежом.

 

    К счастью, у тебя все это есть благодаря твоему таланту, любви к тебе людей и тому, что ты женат на француженке. Что до «почета» вот ведь признал тебя за равного лучший из живущих ныне поэтов! У тебя в глазах счастливые слезы. Книгу эту ты будешь показывать каждому из гостей, она всегда будет стоять на почетном месте в твоей небольшой библиотеке. И я буду тихонько улыбаться, глядя, как ты часто перечитываешь посвящение, произведшее тебя в сан поэта.

 

 

* * *

 

    — Уехать из России? Зачем? Я не диссидент, я — артист.

 

    Ты говоришь это в Нью-Йорке во время знаменитой передачи Си-би-эс «Шестьдесят минут». У тебя покраснело лицо и побелели глаза — видно, как ты раздражен.

 

    «Я работаю со словом, мне необходимы мои корни, я — поэт. Без России я — ничто. Без народа, для которого я пишу, меня нет. Без публики, которая меня обожает, я не могу жить. Без их любви я задыхаюсь. Но без свободы я умираю».

 

    ...Шесть лет я делаю все возможное, чтобы ты получил визу на поездку — не на окончательный отъезд. Хотя, может быть, это было бы самое легкое для нас решение: два-три года ожидания с обычными трудностями — и «они» могли бы поздравить друг друга с тем, что наконец-то избавились от тебя...

 

    На самом деле все не так просто. Во-первых, ты никогда не собирался уезжать. Во-вторых, мне претит сама мысль о человеке, потерявшем корни и связанном со мной чем-то другим, кроме уз любви. Ты оказался бы в этом случае как бы в плену. Я отлично знаю, что такое изгнание, — я родилась в семье эмигрантов.

 

    С течением лет мы все чаще задаем себе вопрос, хорошо ли я сделала, что помогла тебе выехать? Ответ в твоем последнем стихотворении: «Я жив, двенадцать лет тобой храним». Твои стихи этого времени все же питаются опытом заграничных поездок...

 

    В тридцать лет ты был талантливым человеком, автором нескольких красивых песен. В сорок два года — ты Поэт, оставивший человечеству свое творчество.

 

 

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::