Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[25.01.1998]   Серия «Кумиры»: «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ»; «ОТОЙДЕТ НАКИПЬ, ОТСТОИТСЯ СЛАВА»

Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г.

 

   ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

 

   Продолжение. Начало: Серия «Кумиры»: ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

 

   Вот такая история…

 

   Людмила Абрамова

 

   «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ»

 

 

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Людмила АБРАМОВА: «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   История нашего знакомства... Очень долгое время она казалась мне замечательной и даже судьбоносной. И Володя сам ее много раз рассказывал. А сейчас мне очень трудно об этом говорить...

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Людмила АБРАМОВА: «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   Но если следовать фактам, то это было так. Мне предложили — практически без проб — войти в картину «713-й просит посадку». Актриса, которая там работала, отказалась. Я поехала в Ленинград: снималась в Ленинграде в первый раз, но была не в первый, и у меня там было много хороших и интересных знакомых. Поехала с удовольствием, и все мне в Ленинграде страшно нравилось: студия, гостиница... Снималась! В кои-то веки вгиковцам официально разрешили сниматься! Оформить-то меня оформили, но пока поставят на зарплату, пока то, пока се... А попросить аванс — тогда и в голову не приходило. Денег не было: то немногое, что имела, я проела в первые два дня. А уже самые последние деньги истратила в ресторане гостиницы «Европейская», в «восточном» зале. Истратила в такой компании: художник Гера Левкович, драматург Володин, актер Карасев — в общем, приятная, дружеская, милейшая компания. Главным образом мы ели — не такие уж мы были пьющие люди. Просто хорошо наелись.

 

   Поздно вечером я поехала в гостиницу, ребята меня провожали. У каждого оставалось по три копейки, чтобы успеть до развода мостов переехать на трамвае на ту сторону Невы. А я, уже буквально без единой копейки, подошла к гостинице — и встретила Володю.

 

   Я его совершенно не знала в лицо, не знала, что он актер. Ничего не знала. Увидела перед собой выпившего человека. И пока я думала, как обойти его стороной, он попросил у меня денег. У волос была ссадина на голове и, несмотря на холодный дождливый ленинградский вечер, он был в расстегнутой рубашке с оторванными пуговицами. Я как-то сразу поняла, что этому человеку надо помочь. Попросила денег у администратора — та отказала. Потом обошла нескольких знакомых, которые жили в гостинице, — безрезультатно. И тогда я дала Володе свой золотой перстень с аметистом — действительно старинный, фамильный, доставшийся мне от бабушки.

 

   С Володей что-то произошло в ресторане, была какая-то бурная сцена, он разбил посуду... Его собирались не то сдавать в милицию, не то выселять из гостиницы, не то сообщать на студию. Володя отнес в ресторан перстень с условием, что утром он его выкупит. После этого он поднялся ко мне в номер, там мы и познакомились...

 

   Собственно говоря, мы и познакомились в тот момент, когда Володя, войдя в номер, предложил мне стать его женой. Нельзя сказать, что с моей стороны это была любовь с первой секунды... Когда я сейчас себя тогдашнюю вспоминаю, то думаю, что там было очень много позы. Сколько хорошего, столько и плохого. Может быть, плохого даже больше. Такая вот поза самовлюбленности появилась, наверное, потому, что меня так внезапно взяли сниматься, без проб... В общем, не самые хорошие чувства мной руководили тогда.

 

   В тот же вечер, чтобы что-то о себе сказать, заявить себя, Володя пел. Он пел, а не объяснял мне, что он — актер, что снимается на Ленфильме. А если бы сказал, то мы бы сразу поняли, что снимаемся в одной картине. Говорят, что Володя меня знал, что он видел меня в Москве на вокзале. Об этом вспоминает Миша Туманишвили. Володя пел «Вышла я, да ножкой топнула...», и ничего, кроме песен и того, что у него не было денег, я не знала. В моем поступке никакого особенного благородства не было, но я все-таки горжусь, что сразу увидела — это что-то необыкновенное... Необыкновенное! Все-таки я училась на актерском факультете, видела настоящих актеров, — это я отличила, это я смогла понять.

 

   А в ту минуту я вообще не думала, что будет какое-то длинное будущее. Но довольно скоро я поняла, что сама первой я не смогу уйти... Просто не смогу.

 

   На следующее утро мы вместе поехали на студию. Мы торопились, опаздывали...

 

   — И Вы уже знали, что снимаетесь вместе?

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Людмила АБРАМОВА: «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   — Нет! Если верить тому, что Володя видел меня на вокзале в Москве и запомнил, — он-то знал... А я не знала. И лишь когда мы оба достали ленфильмовские пропуска, вошли в студию, поднялись на один этаж, зашли в одну группу... Но как будто что-то нас вело, как будто это должно было случиться. Ощущение точности замысла и высшей справедливости...

 

   Мы очень хорошо жили в Ленинграде. Снимались... Ели некондиционные пончики в соседней «Пончиковой» (если пончики получались кривые, то их откидывали в брак. И Володя договорился, что все кривые — наши...). Временами появлялись небольшие деньги. Тогда... тогда — ресторан гостиницы. Кстати, все в гостинице Володю очень любили, несмотря на тот скандал. Очень любили.

 

   Еще помню, как Володя очень красиво дрался. Он потряс мое воображение, — почти как пением. Мы сидели в ресторане и ели из одной мисочки двумя вилками бефстроганов. Вдруг пристал какой-то нетрезвый тип. Но не успел он еще передо мной покрасоваться, как Володя полез драться... Бог мой! Весь ресторан повскакивал с мест, скатерти и графины летали в воздухе! Именно так снимают «каскады» в кино... Володя выскочил из пиджака, выскочил из свитера, четыре человека хватают его с разных сторон, — вдруг он уже на столе!.. А музыканты стояли на сцене и «балдели». В драку они не вмешивались, но молча «болели» за Володю. И когда стало ясно, что он победил (!), нам принесли бесплатный ужин... Все получили удовольствие от случайного зрелища.

 

   — А окончательное возвращение в Москву?

 

   — Ну что... Мы приехали домой. Конечно, вся моя семья пришла в ужас. Не потому, что Володя показался им глупым, и не потому, что они подумали: он — нечестный и неблагодарный человек... Нет. Может быть, и у них было какое-то тщеславие: я — студентка, снимаюсь в главной роли! Может быть, они ждали чего-нибудь необыкновенного: человек высокого роста, в шикарном костюме придет с цветами и сделает пропозицию насчет их дорогого дитя... Во всяком случае они приняли нас прохладно.

 

   А у меня это отозвалось потом тем, что с момента рождения Аркаши я уже думала, что буду чьей-то свекровью... Что мой ребенок кого-то ко мне приведет... И, наверное, это было хорошо, что я увидела, как это ужасно, когда не с первого раза все получается.

 

   И Нина Максимовна — Володина мама... Поначалу она тоже отнеслась к этому сдержанно. Тем более она-то знала, что Володя еще женат на Изе (Иза Константиновна Высоцкая — первая жена B. C. Высоцкого).

 

   Потом я познакомилась с Семеном Владимировичем и одновременно с большим количеством родных Володи. В Киев уезжала мать Семена Владимировича — Дарья Алексеевна. И на вокзале была вся семья... Да, внешне праздничная атмосфера, да, семейная торжественность, а там внутри — Бог его знает как...

 

   Первое время было обидно, что Володю моя семья не очень приняла, за исключением бабушки, — ей он понравился сразу. Было обидно, что я неканоническим способом попала в Володину семью... Но все это на нас не очень влияло. Конечно, всех смущало то, что мы очень долго были не зарегистрированы, не «расписаны». А в то время это было очень важно, — на матерей-одиночек смотрели очень недоброжелательно. Но вот честно: для нас с Володей это никакого значения не имело.

 

   В 1962 году родился Аркадий, в 1964 — Никита... А расписались мы только в июле 1965 года. Но Володе пришлось своих сыновей «усыновлять»...

 

   — А с кем из актеров Театра на Таганке общался, дружил Высоцкий?

 

   — Таганский круг на какое-то время оттеснил все остальное. Николай Губенко ночевал у нас, на старом железном раскладном диване... И Валера Золотухин с Ниной Шацкой приходили... Но это чуть позже. А когда Володя только пришел в театр, он был очень дружен с Эдиком Арутюняном, Борисом Буткеевым и с Эдиком Кошманом. Вот такая была компания... Но она существовала недолго. Не то чтобы Володя их вдруг запрезирал, — нет. Он сознательно себя сдерживал. Все-таки ребята были пьющие... Зину Славину любил, боялся за нее... Боялся, что Зину могут обидеть. Все мечтал для нее какой-то необыкновенный спектакль поставить. К Пушкареву он очень нежно относился, очень. Но потом как-то очень быстро их развела жизнь. Не обида, а жизнь...

 

   А вот обидел его тогда Арчик (Артур Сергеевич Макаров), обидел с самой хорошей целью... И Володя потом эту цель понял. Артур сказал: «Если ты не остановишься, то потом будешь у ВТО полтинники на опохмелку сшибать». Володя несколько раз возвращался к этому: «Да, я понимаю... Меня нужно было чем-то задеть». Он понял, и Арчик был друг...

 

   — А исчезновения с друзьями? Уходы в пике? — Можно ли об этом говорить?

 

   — Да, думаю, нужно об этом сказать. Если уж говорить, то говорить, по возможности, обо всем. Исчезал... Исчезал иногда на два дня, иногда на три... Я как-то внутренне чувствовала его жизненный ритм... Чувствовала даже, когда он начинает обратный путь. Бывало так, что я шла открывать дверь, когда он только шел по противоположной стороне улицы. Он возвращался...

 

   А когда Володя пропадал, то первое, чего я всегда боялась, — попал под машину, «в пьяной драке налетел на чей-то нож»... Второе, — конечно, я боялась милицейских протоколов... Все мы люди, «причокнутые» боязнью милиции, и мне это казалось очень страшным.

 

   Боялась ли я, что Володя ходит к женщинам? Нет, абсолютно. У меня и тени этой мысли не было. Боялась ли я, что он может уйти навсегда? Я этого начинала бояться, когда он возвращался. Вот тогда я боялась, что он сейчас скажет — «все». А так — нет, страха не было.

 

   Конечно, я мечтала, что Володя вылечится и этих исчезновений больше не будет. Тогда я верила свято, что стоит обратиться к врачам — и они сейчас же вылечат. И обращались... В 1964 году, в мае, Семен Владимирович помог устроить Володю на лечение. Тогда это не очень помогало. В 65-м году Юрий Петрович Любимов убедил... Я и не сомневалась, что это поможет. И помогло.

 

   У меня даже было такое смещение в памяти: годы, в которые Володя пил, — этого времени было очень немного, а то время, когда Володя вообще не пил, — это было очень долго, это была целая жизнь. Хотя если вспомнить хронологически, то получается как раз наоборот...

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Людмила АБРАМОВА: «ВОЛОДЯ — ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   А потом, когда пришел конец всему, я сразу поняла, что надо уйти. Просто надо было с силами собраться и сориентироваться... Кроме всего прочего — еще и куда уходить? Как сказать родителям? Как сказать знакомым? Это же был ужас... Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Его уже все любили, он уже был Высоцким... Я должна была у всех его отнять. Но если бы я знала раньше все, я бы ушла раньше.

 

   Мы ведь действительно с Володей по-хорошему расстались... У нас не было никаких выяснений, объяснений, ссор. А потом подошел срок развода в суде. Я лежала в больнице, но врач разрешил поехать, я чувствовала себя уже неплохо. Приехали в суд. Через пять минут развелись... Время до ужина в больнице у меня было, и Володя позвал меня на квартиру Нины Максимовны. Я пошла. Володя пел, долго пел, чуть на спектакль не опоздал. А Нина Максимовна слышала, что он поет, и ждала на лестнице... Потом уже позвонила, потому что поняла — он может опоздать на спектакль.

 

   Когда я ехала в суд, мне казалось, что это такие пустяки, что это так легко, что это уже так отсохло... Если бы я сразу вернулась в больницу, так бы оно и было...

 

   Это февраль семидесятого года.

 

   А ребята у него часто бывали. Сами. А я до такой степени привыкла считать детей только своими детьми, что ужасно недооценивала, как им это важно — отец. И в чем-то, наверное, я их слегка обделила. Я считала, что Володя — это моя жизнь... И мне не приходило в голову, что это для них может быть важнее, чем для меня. Думаю, что Никита по-настоящему успел увидеть Володю как актера. Он и на концерты ездил, и на спектаклях бывал почаще, чем Аркадий. Аркадий тоже ходил, смотрел, но как-то без энтузиазма. В детстве ему нравилось, что папа водил его в цирк и там познакомил с Юрием Никулиным. Аркаша и сейчас театр не очень любит. И слава Богу.

 

   Я думаю, что есть справедливость в том, что ребята чувствуют себя по отношению к Володе не отдельно от своего поколения. Это хорошо. Это скромнее, демократичнее и объективнее, чем если бы они привыкли быть сыновьями великого человека — ездили бы на его машинах, пользовались бы контрамарками, валютой...

 

   И я старалась, чтобы Володя не приносил в дом слишком много, чтобы его приход не был какой-то материальной манной небесной. И Володя это понимал, никогда на это не обижался.

 

   Сейчас мне кажутся дикими и глупыми вопросы: почему Никита не отвечает на письма поклонников Володиного творчества, почему Аркаша не выступает на вечерах воспоминаний? И не надо отвечать на эти письма. И не надо ходить на вечера воспоминаний... Они не сувениры. Они должны прожить свою жизнь. Достаточно того, что когда Никита выходит на сцену, первые несколько минут в зале стоит громкий шепот: «похож — не похож»... Трудно так входить в искусство. Но они молодцы. Я довольна своими сыновьями.

 

   — И последний вопрос. Ваше отношение к книге Марины Влади?

 

   —Тут вот что важно сказать... Если Володя в какой-то момент выбрал другую женщину, то это его выбор. Его! Не то что женщина вероломно вмешалась, украла, разрушила семью, — Володя выбрал. Его право выбора для меня — это самый главный, святой закон. Я просто хочу, чтобы никому не приходило в голову начинать сравнивать,.. На кухонном ли уровне или на серьезном, — решать за нас классические русские вопросы: кто виноват и что нужно было делать?

 

   Я стараюсь документально, точно вспомнить тогдашнюю жизнь. Я претендую только на документальную мемуаристику, а Марина написала художественное произведение. Это роман. И что тут сравнивать...

 

   1991 г.

 

 

   Натан ЭЙДЕЛЬМАН

  

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Натан Эйдельман: «УЙДЕТ НАКИПЬ, ОТСТОИТСЯ СЛАВА». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   ОТОЙДЕТ НАКИПЬ, ОТСТОИТСЯ СЛАВА

 

 

   Высоцкий есть исторический деятель, никуда от этого не денешься.

 

   Он есть — и этим сказано все.

 

   Владимира Высоцкого я знал мало, но масштаб его личности позволяет мне высказаться не только как современнику, не только как одному из тех, кто любит его слушать, но и как историку...

 

   Всякий настоящий мастер неповторим. И именно поэтому он, как ни парадоксально, какими-то черточками похож чуть ли не на всех великих мастеров. Хотя бы тем, что он талантлив. Люди совершенно противоположных направлений, подходов к жизни — если они талантливы — в чем-то похожи. Никуда не денешься!

 

   Дальнейшее очень субъективно, со мной можно не соглашаться, но все-таки скажу, кого бы я выбрал в предшественники Высоцкому.

 

   Почему-то с тех пор, как стал я сильно прислушиваться к его песням, все вспоминается один из «моих» героев... будто какое-то эхо раздается, ничего не могу с собой поделать. Я говорю о Лунине. Декабристе Лунине. Ну что, казалось бы, общего? Он не пел, то есть, может быть, и пел, мы не знаем... Стихи читал... Но не в этом дело. Самое главное сходство не во внешнем — во внутреннем.

 

   Да, Лунин занимался другими делами. Но когда великий князь Константин, второй человек в государстве, подходит к офицерам и говорит: «Господа, вы, кажется, на меня жаловались? Ну что ж, я могу дать кому угодно сатисфакцию!» — он говорит, ясно понимая, что против наследника престола никто не посмеет... И вдруг молодой Лунин выезжает на коне, снимает шляпу и говорит: «Ваше высочество, от такой чести трудно отказаться». Я почти слышу голос Высоцкого, что хотите со мной делайте...

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Натан Эйдельман: «УЙДЕТ НАКИПЬ, ОТСТОИТСЯ СЛАВА». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   А в 1826 году на допросе перед следственной комиссией от Лунина добиваются сведений о сообщниках, о членах Тайного общества. И Лунин долго объясняет комитету, что, во-первых, он ничего не скажет потому, что нехорошо выдавать друзей и братьев. Но этого мало. Он считает, что очень плохо даже задавать такой вопрос. Потому что если бы он выдал друзей и братьев, то этим он уменьшил бы общественную нравственность: а если уменьшится общественная нравственность — это ведь очень вредно скажется на общем развитии государства. Таким образом, задавая вопрос и требуя ответа о сообщниках, следственный комитет, можно сказать, подрывает устои Российской империи...

 

   Еще и еще... Расписка каторжного Лунина: «Сообщение о вручении мне четырех ящиков кофе читал. Три ящика кофе получил. Подпись: Михаил Лунин».

 

   Проезжий сенатор посещает Лунина в Акатуе — страшной сибирской «тюрьме тюрем». Лунин выходит из своей камеры без окон, светски, по-старинному, шаркает — показывает, что он бывший гусар и кавалергард, раскланивается и говорит на прелестном французском языке с парижским произношением: «Мой генерал, разрешите приветствовать вас в моем гробу».

 

   Или вот недавно найденная подробность: Лунин постился, мало ел на каторге. Думали, что здесь дело в религиозных его размышлениях. Однако, когда к нему подступились: «Почему вы не едите, Лунин?» — он ответил: «Так ведь если буду есть, то будет много сип, и я сразу перемахну через забор и удеру... А так сил нет... Можно и остаться...» Весь Лунин в этом ответе.

 

   Каждый раз, возвращаясь с каторжной прогулки, Лунин стучался в свою одиночную камеру. «Зачем вы это делаете, Лунин?» — «Я не у себя дома!» — говорил он.

 

   И, прощаясь с этим первым человеком, которого я связываю с Высоцким по их внутренней, трагически-веселой свободе, хочу привести фразу из одного из последних писем Лунина: «...Чем больше я живу, чем больше нахожусь (на каторге), тем больше я прихожу к выводу, что в этом мире, в нашем мире, во всем большом мире — несчастливы только глупцы и скоты».

 

   Страшная фраза. Как будто бы несправедливая по отношению ко многим людям, которые несчастливы, — но отнюдь не глупы и не плохи... Однако сказано ведь все это в девятом круге ада — в Акатуйской тюрьме; и Лунин имел право так сказать, там сказать: буквально неверно, а по высшему смыслу, может быть, верно абсолютно! Тут высшее понимание счастья — связываешь ты его с какими-то личными успехами, благоприятными обстоятельствами, или счастье в тебе, в твоей внутренней свободе — и ты непобедим!

 

   Лунин — это один их тех, кого я хотел бы назвать. О втором «предке» Высоцкого можно говорить бесконечно — скажем же немножко. Конечно, Пушкин. Речь идет не о соотношении творчества, не о каких-то литературоведческих вещах.

 

   О соотношении личности!

 

   Та же трагически-веселая свобода! Светлая летящая свобода, которая была в великом поэте. Мы чувствуем, когда Пушкин бросает фразу, что «в вопросах счастья я атеист, я в него не верю». Или когда он вдруг, как-то так запросто, в уступительном обороте, говорит: «Я, конечно, презираю свое отечество, но мне противно, когда какой-нибудь иностранец присоединяется к моему мнению». Или вдруг быстро и спокойно, Наталье Николаевне в письме: «Мой ангел, целую кончики Ваших крыльев, как говаривал Вольтер женщинам, которые Вас не стоили».

 

   Таков старинный российский (и разумеется, не только российский) тип веселых, свободных людей, чья внутренняя веселость и внутренний свет тем более видны, чем чернее их обстоятельства.

 

   Двигаясь дальше, я мог бы говорить о многих. Герцен, Щедрин...

 

   Салтыков-Щедрин. Казалось бы, вот кто совсем не похож на нашего героя — и облик другой, и судьба, и ритм другой... Но как сказать! Обратимся, например, к щедринским языковым находкам — открытию неожиданных, грубых, резких сочетаний, когда при столкновении несовместимого появляется какая-то совершенно неожиданная истина. В сочинениях классика мы вдруг видим чудные фразы, которые, по-моему, почти непереводимы на иностранный язык, как, кстати, и у Высоцкого. Судите сами: «Я, ваше превосходительство, так испугался, что человек с пятьсот упомянул-с, даже маменьку назвал-с». Или: «Государство наше велико и обильно. Граждане же оного соблюдают себя так, будто все под монгольским игом содержатся». Или вот, быстрая, «высоцкая» сцена: «Захожу в питейное. Говорю: «Ликерчику бы мне». Вдруг слышу сзади хрипло: «А нашего отечественного не хотите?» Оборачиваюсь, вижу — стоит мерзавец: на одной щеке желвак, на другой будет таковой к вечеру. Обстановка для патриотического разговора неблагоприятнейшая...» А вот спор (чем, кстати, не современный?), кто лучше: фанатик или циник. Как же его толкует Щедрин? «Нынче спорят много: кто лучше будет, пламенеющий или притягивающий? И иные думают, что пламенеющий лучше, ибо все-таки чистым пламенем пламенеет. Ну а я, если только мне приказано будет между ними двумя выбор произвесть, я обязательно выберу приплясывающего. Потому что пламенеющий меня уж обязательно своим чистым пламенем сожжет, а от приплясывающего я еще, глядишь, живьем уйду».

 

   Наконец, страшная щедринская фраза: «Идеал господина Аммалатбека — «Ничего чтобы не было!» Но как же вместительна наша действительность, даже она этого требования вместить не может. Нельзя, господа, чтобы ничего не было. Что-нибудь, господа, всегда бывает»...

 

   Я вам тут цитирую, цитирую, но так представляю себе: почти на каждую цитату может быть подобрано нечто «высоцкое».

 

   И последнее из Щедрина. То, что относится, наверное, ко всему нашему рассказу и ко всем уже упомянутым «предкам»: и к Лунину, и к Пушкину, и к тем, кто будет позже. Когда Щедрина упрекнули в отсутствии положительных героев — во все века упрекали такого рода мастеров, что у них мало положительных героев или вообще таковых нет, — он ответил так: «Говорят, что нет в моих сочинениях фигур идеальных. Действительно, оно так. Нет, господа, в моих сочинениях фигур идеальных. А все это по одной причине: оттого, господа, что у меня идеал имеется».

 

   Нет фигур идеальных, оттого что идеал имеется!

 

   Я думаю, что это тот эпиграф, который можно и должно бы поставить к целому направлению мысли, поэзии, песни. Почему же я в первую очередь повел родословную Высоцкого именно по этому пути — по пути внутренней, личной свободы? А потому, думаю, что как раз в этом заключается одна из главнейших тенденций нашего мира. Грубый пример, очень грубый: людей все больше; если в начале XIX века в мире был один миллиард человек, и каждый человек мог считать, что он — одна миллиардная истории, то сегодня каждая личность значит — по этой статистике — почти в пять раз меньше. Однако чем мощнее гигантские надличностные силы — государство, армия, супероружие, — тем большее значение имеет главная ячейка свободы — внутренняя свобода отдельного человека. И вот Высоцкий, по-моему, эту тенденцию прекрасно выразил. Это одна линия, о которой я пытался говорить.

 

   А вторая линия — его молодость. Может быть, в той степени, в какой нам всем ее не хватает (маленько староваты мы все, даже самые молодые), — нас так притягивает эта вот молодость Высоцкого, его напор, его энергия, которая нас электризует. Он напоминает о том, каким следует быть. Не в буквальном смысле — как Высоцкий или другой мастер, — а как нам, каждому из нас отыскать свой благородный, «молодой» максимум.

 

   Все сказанное как будто не касается чисто поэтического дара Высоцкого.

 

   Некоторые его стихи и мне, и многим нравятся меньше, чем эти же стихи в пении. Иногда за это Высоцкого серьезно упрекают. Я этого понять не могу. Я не могу этого понять так же, как не понимаю, когда в книжках об импрессионистах из-за того, что цена на книгу большая, нам дают черно-белую картинку, а потом спрашивают, как нам нравится импрессионизм.

 

   Высоцкого — поэта и менестреля — нельзя разделять. Это такой вид искусства: стихотворение, которое он сам поет. Есть по меньшей мере три элемента: стих, музыка-напев и его голос. А если спрашивать по отдельности, как вам нравятся голос без пения или пение без голоса, или как вам нравятся стихи без музыки, — это уже получается разъятие гармонии алгеброй. И поэтому, когда говорят: «Что у Высоцкого за стихи?! Их нельзя читать!» — хочется ответить: «Не читай их — слушай!»

 

   Это одна сторона вопроса. Другая — сложнее.

 

   Однажды мне довелось слушать записанные на пластинках речи депутатов Государственной Думы, произнесенные лет 70-75 назад. Дело не в тексте (все это было потом напечатано в газетах), но что за голоса! Таких голосов совершенно не слышно сегодня. Там выступали, конечно, завзятые ораторы. Милюков: какой-то бархатный грассирующий голос с совершенно особенными переливами согласных и гласных. Впечатление было, что он говорит каким-то «милюковским» штилем. Ну, ладно бы он один — но второй, третий, четвертый говорили в сходной «тональности». И я вдруг понял, что чтение этих речей глазами совершенно не имеет отношения к музыке того, как они говорили. Я вдруг понял, что каждое время и каждая личность, кроме идей и слов, имеют и свою музыку. До начала XX века не было способов закрепления этого, и мы знаем только то, что писали классики. Голоса же Пушкина мы не слышали и голоса Лермонтова не слышали — их музыка навсегда с ними ушла. А она обязательно была, и можно сейчас только гадать, как много мы потеряли... Возвращаясь к Высоцкому, задумаемся: уж коль скоро мы узнали его стихи в сочетании с музыкой его голоса, поскольку техника позволила закрепить это единство стиха, гитары и голоса, то зачем же «рвать по живому»? Зачем терять то, что имеем?..

 

   В заключение хотелось бы сказать вот о чем. Многие говорили, и даже в надгробных речах, о счастье Высоцкого, о том, что он был счастлив. Да! Но кроме счастья таланта, кроме счастья личного, было еще одно счастье: он родился в то время, в которое должен был родиться. Если бы он был старше лет на пятнадцать — образовалась бы другая судьба. Люди моего поколения, люди постарше поймут: другой был ритм, другой настрой, другие песни... Если бы он, наоборот, родился, скажем, в 50-х годах, был бы на 15-20 лет младше, — опять все другое! Зная природу таланта, мы верим, конечно, что Высоцкий все равно выявился бы. Но он был бы другим, хотя это было бы ему трудно.

 

   Он, наверное, родился в то время, в которое мог максимально выявиться.

 

   Есть мастера, которые попадают в свой век, и тогда они действуют вместе с веком, оставляют много «следов» — рукописей, копий и так далее. Есть люди, которые как-то остаются в стороне от своей эпохи. Они не хуже, не лучше, они — другие. Их могут оценить лишь позднее.

 

   Так на арабском Востоке в течение долгих веков никакой ценности не придавали стихотворениям Омара Хайяма; в энциклопедиях XVIII века указывалось, что математик Хайям и поэт Хайям — два разных человека. И только в XIX благодаря удачному переводу на английский, эта фигура ожила — и сейчас, кстати, вернулась обратно на свою родину, в края ирано-таджикской письменности. Вот пример очень непростой поэтической судьбы. Судьба же Плутарха была прекрасна: им зачитывались в древности, им зачитываются в наше время. Он по душе своим римлянам и грекам, поэтому они во множестве экземпляров его скопировали. Но жил в то же самое время суровый, жесткий, ничуть не менее, а, прямо скажем, более талантливый человек, гениальный человек — Тацит. Он говорил неприятные вещи своим современникам. Усталые римляне (когда общество устало, оно не очень охотно реагирует на такого рода людей!) читали Тацита куда менее охотно, чем Плутарха или Светония. Поэтому сочинения этого писателя за две тысячи лет почти исчезли. Чудом сохранилась, была отыскана в XIV-XV веках примерно половина его творений. Сейчас мы ценим Тацита, сейчас бы мы отдали не знаю что за каждую страницу... Но поздно!

 

   С Высоцким не так. Он попал в свое время, попал в нас, современников, и его ждет большая судьба. Но судьба не простая. Более того, я даже предсказываю, что за подъемом будет какой-то известный спад. И это, может быть, даже хорошо: отойдет накипь, отстоится слава.

 

   Ведь как было с Пушкиным? Когда поэт умер, то появилось несколько прекрасных, непосредственных художественных откликов. Лермонтов написал «Смерть поэта», Тютчев написал (правда, в ту пору не опубликовал) «Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет»... А потом популярность Пушкина не то чтобы падала, но менялась. И лет через 20-30 «левая» молодежь, в том числе Писарев, считала, что Пушкин устарел, что все в прошлом. Между прочим, новых хороших стихов о Пушкине не появлялось до самого XX века.

 

   Этот факт отражает не просто отсутствие поэтов, а отсутствие определенного общественного настроения. Но вот пришло с XX веком новое блестящее созвездие: Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Маяковский, Окуджава... И Пушкин живет уже по-новому и, пожалуй, ярче.

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. Газета «Сливки общества» (серия «Кумиры»), 25 января, 1998 г. Натан Эйдельман: «УЙДЕТ НАКИПЬ, ОТСТОИТСЯ СЛАВА». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   Так бывает со многими. Всякий мастер переживает первую жизнь, вторую, третью. Высоцкому предстоит большая и непростая историческая жизнь, в каком-то смысле не менее сложная, чем та, которую он прожил.

 

   Что ж, мы были современниками его первой жизни, будем современниками второй, может быть, третьей... Потому что история и мы связаны крепко.

 

   Высоцкий есть исторический деятель, никуда от этого не денешься. Он есть — и этим сказано все.

 

 

   См. окончание: Стр. 30, 31. «КОГДА ЖЕ ПИРАТЫ СПУСТЯТ ФЛАГ?»; «ЧЕЙ КУМИР ВЫСОЦКИЙ?»; Лариса ЛУЖИНА: «ЭТА ПЕСНЯ ПРО МЕНЯ», «ОХОТА НА ВОЛКОВ».

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::