Главная Галерея История Культура МУЗЕЙ Общество Отдых Политика Природа Происшествия Спорт Экономика ВЫСОЦКИЙ «ИСКРЫ» БИБЛИОТЕЧКА «1Ф» КОНТАКТЫ
Реклама
[25.04.1990]   ВРЕМЯ ИСТИНЫ

«Литературная газета», 25 апреля, 1990 г.

 

 

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. «Литературная газета», 25 апреля, 1990 г. Фэри фон ЛИЛИЕНФЕЛЬД: «ВРЕМЯ ИСТИНЫ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.ВРЕМЯ ИСТИНЫ

 

Фэри фон ЛИЛИЕНФЕЛЬД, профессор

И. МАМАЛАДЗЕ, обозреватель «ЛГ»

 

 

   Фэри фон Лилиенфельд — известный славист и богослов, профессор университета имени Фридриха-Александра в Эрлангене, ФРГ. Она родом из так называемых остзейских баронов, родилась в Риге и ребенком в 1919 году была увезена из России. Фэри фон Лилиенфельд — частый гость и участник многих наших светских и церковных симпозиумов, конференций. Первое свое интервью она дала «ЛГ» весной 1988 г., накануне 1000-летия крещения Руси. Сегодня мы публикуем второе ее интервью.

 

 

   — Фэри Георгиевна, вы регулярно бываете в нашей стране уже более двадцати лет. Общаетесь вы преимущественно с гуманитарной интеллигенцией. Скажите, что было темой ваших постоянных разговоров в 69-м, 79-м, 89-м годах? Что, на ваш взгляд, изменилось в нашей духовной жизни за эти двадцать лет?

 

   — Я сказала бы, что круг духовных интересов остается, в общем, тем же, но раньше эти интересы казались более отвлеченными. Меня поражала, особенно в 70-е годы, какая-то ностальгия по XIX веку: в семидесятые ваши годы этим можно было жить, и этим жили знаменитые московские кухни. Теперь все хлынуло наружу — с соответствующими изъянами, конечно. Я несколько удивлена, хотя и стараюсь понять причину этого, что московская интеллигенция обсуждает, в сущности, те же проблемы, что обсуждались и в прошлом веке, — то есть круг вопросов типа «Россия и Европа» или «западничество и славянофильство». Правда, нынешние дебаты больше повторяют второй этап обсуждения этих проблем в прошлом веке: не 40-е годы, когда и западники, и славянофилы были критиками николаевского режима и когда родилась знаменитая уваровская формула — «самодержавие, православие, народность», — а времена более поздние, когда славянофильство перешло в панславянство, в котором уже не главенствовала религиозно-философская идея, отсутствовало критическое отношение к существующему политическому порядку и которое уже тяготело к самоидеализации.

 

   Почему сегодня у вас как бы продолжается этот разговор? Или разговоры о реформах Петра, о роли византийского наследия? Это ведь Чаадаев, Хомяков и Аксаков, только, к сожалению, перенесенные на современный, чисто политический общественный уровень с изрядной долей и вульгаризации, и материализации — иногда опущенные и до уровня расизма.

 

   — У вас ощущение, что общественная мысль прокручивается на одном месте?

 

   — Не смею так категорически говорить, понимаю, что в основе разговоров — действительные вопросы русской и советской истории. Но я не вижу нового в самом мышлении, в точке зрения, а это необходимо, ибо культура человечества ведь сильно изменилась за это время. Технология — то, что американцы называют «хай тек» — играет огромную роль не только в экономике, но в первую очередь в мышлении. Чтобы встать на уровень современного технологического развития, нужны свободные умы, это всем уже ясно: идеи рождаются только в условиях свободы. Мне кажется, что и на Западе пока мало тех, кто до конца додумывает, что означает новая технология в культурно-философском плане. Но ведь надо же осмысливать это, и не только в столичной жизни, но и в провинциальной. Изменение мышления в связи с новой технологией — это проблема общечеловеческая, не зависящая от разницы в национальной культуре или национальной психологии. Сражаться с этим фактом бессмысленно, надо изучать его философские и культурные последствия. Но в сегодняшних ваших спорах я не вижу того, что отвечало бы серьезности положения — серьезности в плане и национальной, и континентальной культуры.

 

Владимир ВЫСОЦКИЙ и Алла ДЕМИДОВА в спектакле Театра на таганке «Вишневый сад» (1976 год), фото В. Плотникова. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. «Литературная газета», 25 апреля, 1990 г. Фэри фон ЛИЛИЕНФЕЛЬД: «ВРЕМЯ ИСТИНЫ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   — Что называете вы национальной культурой?

 

   — Я употребляю это понятие, потому что оно постоянно присутствует в ваших спорах. Самой же мне трудно говорить о том, что это такое, — я повреждена в своем национальном самосознании судьбой немецкого народа. Я была воспитана на мысли о том, что немецкий народ — это народ мыслителей и поэтов, что у него высокая культура права, экономики, этики, что это народ честный и порядочный. Но уже молодой девушкой я встретилась с нацизмом, хотя счастлива была иметь родителей, которые вовремя открыли мне на него глаза. Но я видела, как большинство немецкого народа следовало Гитлеру, хотя теперь многие склонны уверять, что были вовлечены в нацизм насильно. Это был какой-то дурман. Я видела много нехорошего, так что гордиться своим народом мне было невозможно. И хотя сегодня всех удивляет «немецкое экономическое чудо», но я все еще не могу говорить о немцах как о народе мыслителей и поэтов. Поэтому я и не берусь судить, что такое национальное самосознание — прочно ли оно или самообман?

 

   — Вы профессионально занимаетесь Россией, христианским Востоком...

 

   — Да, это все области моего профессионального интереса. Наверное, живи я

в России во времена Сталина, я непременно села бы за космополитизм. Патриотизм в старом, традиционном смысле для меня явление трудное, кстати, и для всей нашей молодежи, для многих немцев — тоже из-за нашей судьбы. Но мне понятны ваши переживания, то, что вы осознаете себя как многонациональное государство, как империя. Я думаю, что и французы, и американцы уже прошли этот период и уже пришли к мысли о том, что общечеловеческим жить важнее, чем национальным.

 

   — Вы говорите о вульгаризации старых споров. Имеете ли вы в виду терминологические натяжки, неверно истолкованные понятия или что-то иное?

 

   — Безусловно! Объясню на одном примере — на употреблении понятия «соборность», к которому у вас то и дело прибегают, странным образом истолковывая его не как христианское, а как призыв к единому настроению, к сплочению. В одном журнале я наткнулась даже на призыв... «соборно осудить»!

 

   — Вариант коллективизма?

 

   — Что-то вроде этого. Те, кто стремится к монолитности общества, обозначают ее словом «соборность», позаимствовав его у славянофилов. Но соборность — это добровольное объединение людей вокруг церкви и с церковью, где каждый стоит на своем месте. Ведь идеал славянофилов был не древний Новгород. Они видели в свободном собрании народа внутри церкви — народа, понимаемого как «лаос» по-гречески, люда — нечто идеальное, собранное без принуждения, в любви. В православной литургии перед совместным Исповеданием Веры есть такой возглас: «Возлюбим друг друга, чтобы единым сердцем свободно...» — и т. д. Какая же это соборность, если я считаю, что каждый, кто думает иначе, чем я, должен быть исключен, должен быть ненавистен! Это уже не соборность, а грубое принуждение.

 

   — Зато утоляет тоску по единой сильной воле.

 

Александр СОЛЖЕНИЦЫН в гримерной Сергея ЮРСКОГО после спектакля Артура Миллера «Цена» в БДТ (1974 год), фото Р. Кучерова. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ: газетные и журнальные публикации о жизни и творчестве (стихи, статьи, заметки, интервью, литературная критика, воспоминания, дневники, фотографии, рисунки, экслибрисы и др.), Vladimir Vysocki. «Литературная газета», 25 апреля, 1990 г. Фэри фон ЛИЛИЕНФЕЛЬД: «ВРЕМЯ ИСТИНЫ». Универсальная городская газета «ОДИН ФАКТ. Одинцовский фактор». Сканирование и публикация — В. Белко, распознавание текста — Ю. Сова.   — Да, и это меня очень удивляет. Так же, как и то, что многим у вас монархия с благословенным, Богом помазанным царем кажется единственной здравой альтернативой командно-административной системе. Я чувствую в этом тяготении то же недоверие к вашему народу, которому почему-то нужна твердая рука. Мне трудно судить со стороны, может быть, действительно и нужно чего-то бояться, какой-то анархии. Помните, в одном из наших разговоров я ссылалась на «Переулочки» Цветаевой, которая, живя в России в страшное время революции и гражданской войны, часто не могла понять, где революция, а где старое русское разбойничество. Впрочем, может быть, эту особенность и нужно отнести к разряду национальных характеристик. Есть ведь апокрифическая история; якобы Ленин сказал о немцах, что если они совершат революцию и захотят занять вокзал, то сначала все купят перронные билеты. Конечно, различия в обычаях и в психологии есть, но даже за короткое время вашей перестройки я убеждаюсь, как много народа стало разбираться в возможностях выбора. Разве можно недооценивать тот факт, что человек способен быстро развиваться, если ему дают возможность развиваться!

 

   У вас и официально, и неофициально стали обвинять многие газеты и журналы в том, что они только разрушают, не давая ничего позитивного взамен. Но, мне кажется, сперва нужно видеть правду. У нас, например, именно Геббельс утверждал, что мы не против критики, но только конструктивной. Когда же после войны мы стали строить демократическое общество, все, что мы писали о себе, было резко отрицательным. Отрицающей, критикующей была вся наша литература: Гюнтер Грасс, Зигфрид Ленц, Генрих Бёлль и многие другие. Это был необходимый «холодный душ» после долгих лет красивой лжи.

 

   — Сколько лет потратили вы на то, чтобы узнать самих себя?

 

   — По меньшей мере — десять. Девиз «гитлерюгенд» был «Вера и красота». Зато потом наша литература писала о проститутках — разговоры о красоте были еще слишком живы в нашей памяти. Но ведь эпоха сталинской «красоты», сталинских идеалов держалась у вас куда дольше, чем у нас нацизм. Теперь настает время истины, время критики: идеалы — квазиидеалы, которые держались столько лет, — не могут исчезнуть мгновенно. Стоит немного поскрести — и вы найдете ту же тягу к старому, веру в ту же «красоту».

 

   — Вы проводите параллель между духовной оболочкой сталинизма и гитлеризма. Эта параллель сегодня — тоже предмет наших яростных споров, хотя от некоторых аналогий невозможно уйти. Например, в прошлом году журнал «Декоративное искусство СССР» опубликовал подборку захватывающих материалов об искусстве «третьего рейха», в рамках кинофестиваля в Москве шли дискуссии о тоталитарном кино...

 

   — У нас это тоже предмет яростных споров. Есть те, кто считает, что искусство тоталитаризма создается по общим законам, другие убеждены, что такое сопоставление вредно, потому что тогда начинается сваливание вины с Гитлера на Сталина или наоборот: кто чему у кого учился. Есть и те — это коммунисты, — кто считает, что при всех совпадениях искусство сталинизма все же возникало на основе светлой идеи, а не человеконенавистнической. Но об этом хорошо говорит одна моя приятельница, писательница, полька. Ее с матерью после 1940 года упекли в сталинские лагеря, а после войны она, чудом выбравшись из страны, вышла замуж за человека, который отсидел в гитлеровских лагерях. Они с мужем сравнили — и не нашли в лагерях никакой разницы. Так что не важно, во имя каких идей делались страшные дела главное — что они делались.

 

   — Джордж Оруэлл, лучший специалист по тоталитаризму, считал, что тоталитаризм, уничтожая независимую личность, свободу мысли, выдвигая в качестве истины различные догмы и заставляя повиноваться им, фактически аннулирует саму возможность существования литературы, культуры в целом. Поэтому нас так волнует сравнимость ситуации по последствиям, по параличу культуры, параличу духовной жизни. Сравнима ли возможность выхода из гибельных последствий тоталитаризма?

 

   — Я думаю, что нам, немцам, очень повезло, что мы были побеждены. Ваш путь куда труднее, и поражение у вас куда глубже. Нам было что реставрировать — нашу Веймарскую республику. Что реставрировать вам?.. Не монархию же, в самом деле. Мне кажется, вы находитесь на переломе большого человеческого пути, и потому старые ответы не пригодятся вам сегодня.

 

   — Василий Гроссман в повести «Все течет» предложил свою феноменологию русского национального сознания. Споры по этому поводу вам, конечно, известны. Вы знакомы с развитием русской мысли за тысячу лет ее христианского существования, скажите, что вы думаете о русском менталитете?

 

   — Мне постоянно задают этот вопрос дома, и я постоянно его отклоняю. Я очень люблю Достоевского, считаю его величайшим писателем, но именно Достоевский насадил в Европе миф о русской душе. Я ничего не могу сказать об этом мифе. Я знаю много прекрасных, достойнейших русских людей, знаю и плохих — так же, как я знаю многих хороших и плохих немцев. И мне кажется, что в разговорах об особом менталитете есть тоже доля мифотворчества. Конечно, я читала нападки на Гроссмана, но я помню, что «Прощай, немытая Россия...» написал Лермонтов. Я смотрю на эту проблему как историк, и я знаю, что так, как Лермонтов, думали многие. Отмена крепостного права произошла в России очень поздно, и идеи гражданской свободы в ее европейском понимании пришли к вам гораздо позже.

 

   — И все-таки помните, когда Говоруха-Отрок написал о К. Леонтьеве, что вся жизнь его была «жертва и подвиг», — не очертил ли он, в сущности, парадигму, не назвал ли пределы, акматические фазы существования русского национального сознания?

 

   — Я вижу определенную стойкость русской истории: те, кто не хотел быть рабами, или становились монахами, или были готовы к подвигу. В этой, если хотите, парадигме я вижу элементы свободы, эмансипации. Но ведь русский человек нередко уходил в разбойники, становился казаком. Еще в старые времена были и эти две возможности свободы.

 

   — А свобода творчества?

 

   — Она была завоевана литературой. Когда нет свободы политической, социальной, иметь такую литературу — это удивительно! Просто несовместимые вещи: такая свободная мысль — при таком отсутствии свободы в жизни!

 

   — Может быть, эта свободная мысль не нуждалась в социальных опорах? Как вы понимаете слова Г. Федотова: «В сегодняшней секулярной русской культуре можно многое объяснять, владея ключом к пониманию русской святости»?

 

   — Мне над этим надо подумать. Наверное, Федотов прав. Идея святости была перенята Русью из Византии, но уже в первые же десятилетия после крещения в православии появляется что-то типично русское, что составляет особенность русского христианства на протяжении всего времени. Например, история святых Бориса и Глеба. В сущности, это рассказ об одном политическом убийстве, но уже в нем есть новая этика — непротивление злу, если использовать терминологию Толстого.

 

   — А если говорить о нынешней культурной ситуации?

 

   — Я думаю над одной чертой. Даже теперь совершенно светские люди испытывают потребность говорить о покаянии. Покаяние — «метанойя» по-гречески, что означает — перестроить свой ум, идти сознательно в ином направлении. У нас на Западе это понятие считается совершенно устаревшим. Особенно политики считают, что каяться им совершенно не в чем, что они всегда были правы, а ведь именно немцам есть в чем каяться, а людям известных поколений — и лично. У вас же слово «покаяние» стало играть определенную роль, и это мне кажется симптоматичным.

 

   — Даже если речь идет только о покаянии, не об искуплении?

 

   — Есть два уровня искупления: божественное и человеческое. Есть поступки, которые искупить невозможно, и тогда остается только надеяться на то, что Христос изначально взял на себя все грехи человека — значит, и твои грехи — и этим дает тебе шанс нового старта. Но есть и другое искупление, на уровне церковного душепопечительства, когда человек получает указание, как и что делать, чтобы хоть частично искупить содеянное. Надо понимать, что есть участие в грехе целого поколения, есть грехи, которые действительно невозможно искупить — например, массовое истребление людей.

 

   — Но почти каждый из этого поколения скажет вам, что лично он в терроре не участвовал и отвечать ему не за что. У нас уже был прецедент: когда академик Лихачев сказал, что в совершившемся в нашей стране, в том числе и в годы застоя, все мы виноваты, раздались возмущенные голоса известных наших прозаиков, которых считали преемниками лучших духовных традиций русской литературы, — они утверждали, что им не в чем каяться и литературу упрекать не в чем, что если виноваты все, значит, никто конкретно не виноват...

 

   — Я — за Лихачева. Виноват — если сделался глухим, если не помог, даже когда мог помочь! Конечно, есть конкретные очень виноватые люди, но христианин, да и просто порядочный человек, всегда должен помнить слова Господа: кто без греха, тот пусть первым бросит камень! Конечно, обществу очень трудно, когда возникает необходимость устранить тех, кто виноват конкретно, но ведь у вас получилось так, что об их вине заговорили тогда, когда эти люди уже очень стары. Делить сегодня на правых и неправых — это фарисейство. Нет безгрешного человека, и даже если он лично ни в чем не участвовал, он был зрячим и видел все.

 

   Я выросла в семье антинацистской, но я считаю, и так же считал и мой покойный муж, что нам всем не хватило гражданской храбрости, чтобы идти на риск. И если мы сами не сажали, не уничтожали, мы и не делали всего, чтобы этого не было. И если, как мне видится, некоторые ваши писатели хотят посмотреть на вашу историю по-христиански, они должны помнить, что в русскую святость понятие фарисейства не входит. Наоборот, Христос учил любить согрешивших.

 

   — Невозможно по-человечески полюбить палача, это будет лицемерием. Я, во всяком случае, вряд ли смогу возвыситься до этого чувства. Я знаю, что все совершилось так, как совершилось, что все в этом виноваты, у меня нет ненависти — но на большее моего христианского понимания не хватает.

 

   — Тогда подумайте о законе — ведь и у закона есть срок давности. Начать сейчас истреблять этих людей? Даже думать об этом было бы чистым безумием, нельзя растравлять душу такими мыслями. Простить невозможно, я понимаю вас, все душевные силы протестуют против этого. Забудьте о них, идите своим путем. Пусть живут, оставьте их Божьему суду, который будет страшен. Нельзя начинать снова с крови, кровь отравит вас.

 

   — «...Есть и Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд: он ждет...» Почти с детства мы помним эти слова. Но для многих в нашем обществе они по-прежнему мало значат. В подавляющем большинстве мы живем в ином измерении.

 

   — Разумеется. Но это ведь не означает, что Высшего Суда нет.

 

   — Вы хорошо знаете русскую культуру, культуры европейских народов, народов Ближнего Востока, Передней Азии — этого плавильного котла, где рождалось христианство. В наших межнациональных спорах главными стали тезисы о самодостаточности национальной культуры, ее «особости», независимости, почти что самозарождении в саморазвитии. Сегодня никто не хочет быть никому обязанным — ни экономически, ни духовно. С экономикой еще можно попробовать разобраться, а как обстоит дело с культурой? Как вы относитесь к тезису о «чистоте» культуры?

 

   — Он вообще не выдерживает критики. Если говорить непосредственно о моем предмете — а я изучала времена от поздней античности до раннего средневековья, — то он выглядит просто абсурдным. Уже эллинистическая культура во времена Августа Октавиана покрывала собой много этносов и существовала как единая с некоторыми незначительными местными различиями. Разве от того, что античный храм построен не на территории Греции, а, скажем, на территории Азии, он теряет свои родовые признаки принадлежности к эллинистической культуре и приобретает национальные? Могу утверждать, что с III века до рождества Христова и по II век — это фактически поле единой культуры, которая имеет общие черты далеко за границами империи, доходя до Индии, до Тибета и Памира. Христианство ведь и осознавало свою универсальность потому, что родилось в лоне этой единой многонациональной культуры, об этом свидетельствуют первые христианские папирусы и археологические раскопки. Но христиане сразу же стали переводить Священное писание на древнелатинский, сирийско-арамейский, коптский, греческий — т. н. «койне» (кини), транспортный язык империи. Деятельность первых христианских миссионеров на Ближнем Востоке, в Малой Азии и т. д. проходила на языке этих этносов. Я думаю, что разговоры об аутентичности, самодостаточности культуры — это все либо плоды дурного образования, либо перепевы Шпенглера и приверженцев тех биологических теорий, которые считали культуру деревом, которое растет, развивается и умирает. Но люди — иные организмы, у них есть возможность творческого перехода на иной этап.

 

   Вспомните Гёте. Гёте первым ввел понятие «мировая литература», он считал необходимым, чтобы люди одной культуры знали и понимали лучшие достижения мировой культуры как свои, а не как посторонние. Вспомните его «Западно-Восточный диван» — каким сильным переживанием для Гёте был Восток! Но XIX век, принесший столько открытий в области естественных наук, обнаружил склонность распространить новые открытия на все области жизни — в том числе и на культуру, и, как ни странно, эта тенденция сохраняется до сих пор, иногда принимая просто уродливые черты.

 

   Чех Ян Коллер и другие славянофилы связывали национальный признак с определенным типом лица, называли определенные физические качества, которые необходимо было считать типичными. К идеям Гердера и Гегеля, предсказывавших большое будущее славянства, иллирические славянофилы прибавили эту свою типологию, и вышло... Нет, еще не расизм, но уже близко, это уже дорога к Чемберлену, к Гобино, к тем, кто строил теории о развитии человеческих рас. Меня всегда поражало, что в русском панславизме особенно сильна эта черта — например, у Данилевского.

 

   — Сначала эллинизм, а потом христианство сыграли цементирующую, фундирующую роль в культурогенезе огромного региона. Роль христианства в этом процессе заметно ослабела. Видите ли вы для сегодняшнего рационального мира, обращенного к поискам иных истин, идею, которая могла бы вновь скрепить, объединить распадающиеся части?

 

   — Нет, идеи вне христианства я не вижу. Но то, что мы называем цивилизацией, ее новейший этап — развитие науки и техники, технологии и кибернетики, информатики, — имеет в себе какое-то философское начало, которое универсально. Но такое большое поле человеческого бытия, как нравственность, в этом универсализме никакой роли не играет. Поэтому, кроме христианства, или, если говорить шире, кроме религии, я пока не вижу иных оснований, на которых можно было бы строить сообщества людей. Вне христианской морали мы, люди христианской традиции, пока еще ничего не придумали. Да и надо ли? Карл Ранер, наш покойный богослов, называл это анонимным христианством — когда люди живут по христианским этическим нормам, но не веруют в Христа. Без религиозного начала человек теряет главное — свою гуманность. Религиозная идея доступна всем — и высоколобым интеллигентам, и простым людям.

 

   Знаете, один из моих русских друзей-атеистов сказал мне, что у него есть атеистическое доказательство бытия Бога. Вот оно. Когда он проходил через ад пыток 37-го года, у него, как и у многих, требовали: назовите имена! Назовите — и мы вас отпустим, пощадим ваши семьи. Однако все знали, что этого нельзя делать, хотя никто никого не осуждал, если кто-то не выдерживал пыток. И когда после допросов он возвращался в камеру полуживой, никого не назвав, он был счастлив. И думал: почему он счастлив? Разве он терпел ради партии? Нет, ради партии, допускающей такое, он мучиться не мог. Близких у него не было. Но он явно чувствовал ответственность — перед кем? Перед Отечеством? Но он не думал об Отечестве, которого уже не было. Перед человечеством? Но что знало о нем человечество? Значит, он чувствовал ответственность перед тем, кто все знал, все понимал, — перед Богом. Этот «кто-то» сохранил его, помог выстоять, совершить чудо.

 

   Что вы думаете о таком доказательстве?

 

Подписи к фотографиям: 

Владимир ВЫСОЦКИЙ и Алла ДЕМИДОВА в спектакле Театра на таганке «Вишневый сад» (1976 год)

 

Фото В. ПЛОТНИКОВА

 

Александр СОЛЖЕНИЦЫН в гримерной Сергея ЮРСКОГО после спектакля Артура Миллера «Цена» в БДТ (1974 год)

 

Фото Р. КУЧЕРОВА

 

Реклама
Главная   ::   Галерея   ::   История   ::   Культура   ::   МУЗЕЙ   ::   Общество   ::   Отдых   ::   Политика   ::   Природа   ::   Происшествия   ::   Спорт   ::   Экономика   ::   ВЫСОЦКИЙ   ::   «ИСКРЫ»   ::   БИБЛИОТЕЧКА «1Ф»   ::   КОНТАКТЫ   ::